Глава XXXXVIIII
Подвал, полный ужаса.
Мастер, с напряжением сил освободившись от объятий сей ужасной абстинентки, спешил кратчайшим путем к своему дому, твердо решившись лишить негодяя Пасеку жизни ещё этой ночью.
Его взволнованное душевное состояние напоминало настроения первых французских импрессионистов, возвращавшихся из Лувра в свои мансарды, с похмельем от вчерашнего употребления алкоголя в затылке, с сознанием собственного бессилия и недостатка усидчивости, необходимой для добросовестной работы, требующей ясности мысли, и убеждающих себя в необходимости создать для охмурения самих себя и зрителей великолепное и могучее ничто.
Открыв тяжелым ключом двери одного из ужасных домов, в котором он ныне обитал, Мастер зажег электрическую лампочку и отважным шагом направился вниз по лестнице в подвал.
Слева в коридоре сквозь щели в двери просачивался свет, как доказательство того, что Пасека ещё не лег спать и занят работой.
Уже у дверей собственной квартиры Мастер обратил внимание на явный и ужасный запах крови, проникающий из квартиры Пасеки.
В тот же миг он почувствовал, как кто-то неприятно сдавил его горло, и ощутил, будто некто облизал его лоб и лицо.
Мастер не обратил особого внимания на это таинственное явление, свидетельствовавшее о присутствии оборотня или иного дьявольского субъекта, - поскольку сам был с чудовищами, как говорится, одной крови.
Твердой рукой открыл он дверь квартиры, на которой с фарфоровой таблички к посетителям обращалась надпись, гласящая, что здесь живет Йозеф Вахал, график.
Войдя в узкую прихожую, заваленную различным хламом, смертным ложем и опорами языческих полатей, с черепом собаки на стене, он тут же был окружен двумя дюжинами домовят и пенат, которых всегда хватает вдоволь в домах безбожников.
Столкнув с плеча одного слишком назойливого дьяволенка и счастливо выбравшись из объятий духов, обволакивающих его, будто пар из старой ванны в углу, он открыл двери в кухню, в которой находился знаменитый книгопечатный пресс, при помощи которого к немалому ужасу “Учебных записок” и иных набожных католиков сам Дьявол печатал прославленные Вахаловские издания.
Сейчас в этом прессе находились гранки и гравюры по дереву чудовищного кровавого романа Пасеки, который сей охмуритель чешского народа печатал днем и ночью, будто одержимый.
Помещение, в котором находилась этот наинесчастнейший печатный станок на континенте, наполненное удушливым табачным дымом и плесенью стародавних томов, повествующих о чудовищах и дьяволе, была украшена страшными картинами или же изречениями, как то:
Кто обманулся в правде, да ищет ложь.
Heraus mit dem Narren wenn er wahr ist,
Hinab mit dem Trunk ween er klar ist.
Кто не ленится, тот лен не растит. Светом можно быть во тьме, нельзя тьмою в свете.
И множество иных абсурдных надписей.
На шкафу можно было увидеть чучела собаки и кошки, из которых, безусловно, Пасека добывал свои магические флюиды.
Посреди разнообразных астральных картин, уже приготовленных к дальнейшему набору, сидел за столом сам Пасека, известный нам из прошлых глав.
Он вопреки позднему ночному часу занимается тем, что рассматривает уже отпечатанные страницы своего кровавого романа.
Он весь буквально дергается от радости, как только его взгляд натолкнется на какую-нибудь грубую грамматическую ошибку или стилистическую нелепицу.
Мы уже знакомы с точкой зрения Пасеки на чешскую нацию и простой народ, потому никак не удивляемся решению этого упрямца начать писать правильным и чистым чешским языком только тогда, когда его труды станут в народе более популярными, ибо при малом числе подписчиков на его издания работа над этим и тщательная забота о чистоте языка не окупаются.
Пасека просматривает до сих пор отпечатанные листы и выискивает, кого бы ещё из своих друзей и недругов включить в роман. Он очень зол и досадует на девицу Коцоуркову за то, что она не предоставила ему кредита на покупку новой партии бумаги, чтобы он и далее мог продолжать создание своего увлекательного романа.
Теперь, когда ему оставался один-единственный чистый лист, невозможно было даже думать о дальнейшем продолжении описания судеб психономов и иезуитов, графа Портмона и комиссара-оборотня.
И всё же самые захватывающие эпизоды из дальнейших приключений изображаемых лиц были разбросаны вокруг Пасеки в астрале, ожидая лишь, когда они будут набраны и напечатаны.
Поздно спохватился Пасека и теперь горько жалел, что потратил столько бумаги на глупейшее предисловие, историю и список кровавых романов в начале этой книге.
Хотя он и совершил это с умыслом очевидно мошенническим, - с целью ввести публику в заблуждение и посмотреть, не попадется ли кто на удочку “трактата по культурной и литературной истории”, всё же не было необходимости в том, чтобы использовать столько страниц на оправдание кровавых романов, если учесть, что два месяца спустя после завершения Пасекой работы на роман для народного чтения гораздо лучше и успешнее обратил внимание К. Чапек в “Пршитомности” посредством статьи “Последний Эпос”.
И в качестве пародии роман Пасеки не имел никакой ценности, особенно если сравнить его с сатирой Невзшимала на 70-е годы, опубликованной то ли в 1-м, то ли в 3—м томе “Палечека”.
Так что Пасека печатал свой роман, очевидно, по той лишь причине, чтобы в чем-нибудь порыться - в отсутствие дерева ему приходилось набрасываться на хороших людей.
Мастер был крайне недоволен его работой.
— Негодяй! — заорал страшным голосом Мастер на Пасеку, - что ты наделал, замарав своим похабным романом честь благовоспитанного и состоятельного общества, к которому я принадлежу! Ни капля алкоголя более не просочится в уста любого из там присутствующих! Своим описанием отдельных членов ты сделал моё присутствие там невозможным, и жестоким для меня окажется диагноз доктора Ржимсы, если когда-нибудь я окажусь в его санатории.
Своей тягучей болтовней ты лишил меня распоследнего нимба мага, который висел надо мной, и уничтожил всю мою славу серьезного оккультиста, которой я давно уже пользуюсь в среде спиритистов. 0х, Пасека, ты не понимаешь, как варварски ты разорил мою пасеку, на которой трудился я для народа!
Произнеся эти слова, Мастер рухнул в одно из кресел и горько зарыдал.
Жадные саливантии, они же дэви, с благодарностью слизывали слезы, обильно льющиеся из глаз Мастера.
Ментальная равнина вокруг была окрашена в темные цвета, как обычно и бывает при подобном возбуждении мысли, в точном соответствии с правилами теософии.
На астральном уровне к месту скорби сбегались злорадные духи, такие, которых невозможно было вынести ни в одном нормальном сеансе.
Среди разнообразных призраков, окруживших Мастера, был и чорт, отправленный, без сомнений,
отцом Якубом и священником Сигизмундом Мастеру обратно, после того как они совершенно уверились в том, что он совершенно утратил веру в оного владыку подземного мира, и возжелали ему эту веру вернуть.
Неожиданно печальные цвета ауры начали рваться, и на поверхность проступила в судорогах киноварь гнева и злобы.
быстро вскочивший со своего места Мастер в отчаянной ненависти снова набросился на спокойно чистившего трубку Пасеку со словами:
— Ты, убийца моего великолепного оккультистского будущего в нашей нации, не медли и готовься к смерти, ибо ты должен умереть!
— Скажи лучше, что кто-то из нас должен умереть, если уж ты так этого хочешь, да, в конце концов, и по той простой причине, чтобы хоть одно нормальное убийство увенчало этот кровавый роман, - прервал Мастера Пасека, выстукивая из трубки скопившуюся в ней влагу, благим следствием чего в тот же миг стало то, что рой лярв и демонят в ужасе разлетелся в разные стороны. - К тому же, — продолжал Пасека, - я умереть не могу, это всем понятно, потому что в мире ещё не бывало, чтобы автор был убит в своём собственном романе и при этом его закончил. А то, что этот роман будет закончен и мною, слышишь, мною допечатан, гарантируешь мне как раз ты, Мастер, своим существованием.
— Как мне это понимать, Пасека?
— Слушай внимательно, сейчас я тебе все объясню. Мастер без Пасеки сейчас существовать не может; ты бы без меня умер с голоду. Вспомни обо всех, кто в молодые годы Мастера украл у тебя время или какую-нибудь вещь, позволяя тебе существовать только за счет того, что ты должен был, живя с волками, выть по-волчьи. До тих пор, пока не явился я и не натер твой язык ядом нетолерантности и презрения к тем, кто охотится и живет стаей, твоя песня терялась в их вое без ответа, и ты, подобно им, был послушным членом стада, жизнь которого предназначена и служит единственно для прославления единства, блеска иных темных духов перед чужими глазами, и, в конце концов, материалом, позволяющим жить тьсячам гиен, которыми являются все те, кто паразитирует на искусстве, от критиков до торговцев картинами. От этих негодяев освободил тебя только я, не соглашающийся с повадками и традициями стаи, с девизом: ближний есть необходимое зло, перед негодяйством которого необходимо всегда предохраняться и не завязывать, а, напротив, ослаблять свои отношения с ним. Я был тем, кто, освободив тебя с течением времен от проклятого наследства расы и наследия католицизма, показал тебе при помощи Фрагонарда иные заблуждения человечества, оккультизм, в честь которого ты первым у нас слагал оды, и христианство, из которого и на котором твои ближние трудолюбиво слагают новые лозунги и утопии для спасения морали европейских двуногих с окровавленными руками... Скажи мне, почему бы тебе вместо меня не убить Фрагонарда, это сентиментальное привидение без воли, ценящее жизнь паршивой
собаки более, чем человеческую, и для которого ни один Бог и ни она религия не святы достаточно, ни
одна философия не всеобъемлюща и сны поэтов слишком узки и не способны рассказать ему правду об отношениях человека к животному и об отношении обоих к этой вшивой стране, сохраняющейся только посредством убийства. Если бы ты уже давно расправился с этим пасквилянтом, отупляющим учителей и законодателей народа, сколь много бессмертных современности с радостью пригласило бы тебя в свой экипаж...
— Безумец, побереги слова, ибо я не способен столь стремительно, как ты, сгибать и тут же выпрямлять позвоночник в отношениях с неудобными людьми, которых мы иногда видим прямо насквозь! Если некоторые способны ехать за славой, например, с дедом, у которого потеют ноги, или с начальником пожарных, всю дорогу кричащим что-то в бреду о вечной гибели, или в одной из черных бричек, заполненных одышливыми молодыми людьми в полном маскараде сумасшедшего карнавала современности, то я на это неспособен! Слишком сильно пах кадилом ландауэр, в которым я когда-то проехал часть пути, и пахнет до сих пор, вопреки сокольскому движению, которое ныне из него слышится. Я презрел и открытую повозку, принадлежащую ныне коммунистам, и еще, наверное, дюжину разнообразных транспортных средств. Нет в них безопасного пути, Пасека, так что лучше толкать самому свою собственную тележку. Что касается моей собственной...
—... то она лучше всего приспособлена для развоза и сваливания навоза, — добавил Пасека.