2. Цена спасения
Его пальто пахло морозом, дорогим табаком и чем-то ещё — неуловимым, как запах опасности. Этот запах заполнял собой всё пространство на заднем сиденье его автомобиля — чёрного, бесшумного и дорогого, как и всё в нём.
Я сидела, вжавшись в кожаную обивку, стараясь дышать тише. Руки были сцеплены в замок на коленях, чтобы он не видел, как они дрожат. Куда делась моя самоуверенная храбрость, моё «я не ребёнок»? Испарилась, стоило лишь захлопнуться двери этого роскошного салона. Я променяла уличную угрозу на другую, куда более изощрённую, и теперь жалела об этом.
Первый раз за свои шестнадцать лет я столкнулась с такой ситуацией что сижу на заднем сидении машины у незнакомца. Было безумно страшно,но я понимала: если выбирать – сидеть тут или идти домой пешком где опять можно встретить непонятно кого, – то я лучше посижу в машине.
Пока я сидела и ждала, когда он докурит сигарету, я наблюдала за ним, его коротко стриженые волосы, карие глаза , и прямой профиль выглядели очень красиво и одновременно устрашающе, я не отрицаю что он мне понравился внешне, но какое ему дело до шестнадцатилетней девочки, он выглядит намного старше меня и я уверена что у такого красивого парня есть девушка.
Он сделал последнюю затяжку, и тлеющий кончик сигареты описал короткую дугу, прежде чем исчезнуть в темноте. Дверь водителя открылась, и в салон ворвалась струя ледяного воздуха, заставившая меня вздрогнуть. Он сел на место, принеся с собой запах табака и ночи.
— Пристегнись, — его голос прозвучал негромко, но с непререкаемой интонацией, не терпящей возражений.
Я молча повиновалась, дрожащими пальцами отыскивая ремень безопасности. Сквозь шум в ушах я услышала щелчок его собственного ремня. Двигатель завёлся почти бесшумно.
— Адрес, — это было не вопрос, а требование.
Я назвала улицу и номер дома, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он не ответил, лишь включил передачу, и машина плавно тронулась с места.
В голове крутились обрывки мыслей, смешанные с паникой и странным, неподдельным интересом. Да, он был пугающим. Но в его уверенности, в этой абсолютной власти, с которой он разобрался с теми парнями, была какая-то гипнотическая притягательность. Я ловила себя на том, что краем глаза рассматриваю его татуированные руки — большие, с длинными пальцами, лежавшие на руле. Руки взрослого мужчины, который знает, чего хочет.
«Он выглядит намного старше... Лет на двадцать два, не меньше», — пронеслось у меня в голове
Машина остановилась на светофоре и он , смотря на меня через зеркало заднего вида резко спросил
— Тебя как зовут?
От его тона стало немного страшно, но я не подала вида и попыталась сказать уверенно не дрожащим голосом своё имя.
—Эмилия, а вас?
Он продолжал пристально смотреть на меня, а потом медленно кивнул, будто проверяя, насколько информация соответствует действительности. —Эмилия, красивое имя — произнёс он, и моё имя в его устах звучало странно
— Я Гилберт.
Светофор переключился на зелёный. Машина плавно тронулась, не сводя с меня глаз ещё пару секунд, прежде чем вернуть взгляд на дорогу. Казалось, он изучал мою реакцию.
Машина свернула на мою улицу. Узнаваемый ряд панельных пятиэтажек, знакомый звук скрипучих качель во дворе. На фоне его бесшумного автомобиля мой дом выглядел особенно убого и не примечательно. Мне вдруг стало жутко стыдно. Стыдно за свой подъезд с облезлой краской, за криво висящую вывеску магазина «Продукты», за всю свою обычную, ничем не примечательную жизнь, которую он сейчас видел.
Он остановил машину ровно напротив моего подъезда. Я потянулась к ручке двери, торопливо бормоча:
—Спасибо. Огромное спасибо.
— Эмилия, — он снова произнёс моё имя, и я замолчала, застыв в полусогнутом положении. Он не оборачивался, глядя прямо перед собой. — В следующий раз, когда решишь поиграть в героя и пойти поздно вечером домой одна то вспомни сегодняшний вечер. Я не смогу быть каждый раз рядом и спасать тебя , не всё люди хорошие, как ты поняла и многие хотят сделать плохие вещи с маленькими девочками как ты.
Прежде чем я решилась ему ответить, он коротко кивнул в сторону подъезда: —Иди. И больше не гуляй так поздно одна.
Я выскочила из машины, не сказав больше ни слова, и почти бегом бросилась к двери подъезда. За спиной я не услышала звука двигателя. Походу он ждал, пока я войду внутрь.
Его слова эхом отдавались в голове: «...сделать плохие вещи с маленькими девочками, как ты». От этого стало ещё холоднее. Он говорил это без эмоций, как о чём-то само собой разумеющемся. Как о факте, с которым он знаком слишком хорошо.
Я медленно поднялась по лестнице. В квартире пахло едой и уютом, так непохожим на тот мир, из которого я только что вырвалась. —Это ты, мышка? — донёсся из кухни голос мамы. —Я, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, и прошла в свою комнату, не заходя на кухню. Мне нужно было хотя бы секунду, чтобы прийти в себя, сбросить это пальто, пропитанное запахом его машины и страха.
Но не получилось. —Подойди сюда, милая, — снова позвала мама, и в её голосе была та самая мягкая настойчивость, которой невозможно противостоять.
Я глубоко вздохнула, отстегнула ботинки и побрела на кухню, стараясь придать лицу максимально беззаботное выражение.
Мама стояла у плиты, но не готовила. Она смотрела на меня, скрестив руки на груди, и её взгляд был таким острым и обеспокоенным, что мне захотелось спрятаться. —У тебя всё хорошо? — спросила она, и её глаза бегло пробежались по моему лицу, будто ища улики. — Ты какая-то бледная. Ты опять перестала кушать?
Эти слова, эта вечная мамина забота и упрёки по поводу еды заставили меня снова внутренне сжаться. Дрожь, которую я едва прогнала, снова поползла по спине. —Да, мам, у меня всё хорошо, — я заставила себя улыбнуться, и почувствовала, как натянута эта улыбка. — Я поела перед танцами. Просто устала очень. Пойду спать, хорошо?
Я повернулась, чтобы уйти, чувствуя, как её взгляд жжёт мне спину. Она не стала останавливать. Она редко давила, ну кроме случаев с едой и диетами на эти темы у нас постоянные проблемы и мы каждый раз ссоримся.
Лёд пробежал по моим венам когда я вошла в комнату. Сердце упало куда-то в пятки. Я медленно, как в кошмаре, подошла к окну. Я шла и надеялась что его уже там не будет.
Но как только я посмотрела в окно то увидела.
Внизу, под фонарём, стояла его чёрная машина. Он прислонился к двери, закурив. Свет фонаря выхватывал из темноты острые скулы, дым, выдыхаемый в холодный воздух, и его поднятую голову. Он смотрел прямо на моё окно. Прямо на меня.
Наши взгляды встретились сквозь стекло и темноту. Он не улыбнулся, не сделал никакого жеста. Он просто смотрел. Как хищник, который знает, что добыча в ловушке и никуда не денется.
Я резко задвинула шторы и отошла от окна, как обожженная. Сердце колотилось где-то в горле, пульсация отдавала в виски. Было до жути страшно, но где-то глубоко внутри, под слоем ледяного ужаса, копошился крошечный, наглый червячок любопытства. Почему он здесь? Какое ему дело до меня?
«Он просто проверяет, дошла ли ты благополучно. Успокойся, дура», — попыталась я сама себя убедить, отчаянно желая в это поверить. Но его взгляд... Этот спокойный, всевидящий, хищный взгляд сквозь стекло говорил об обратном. Это не была забота. Это была проверка. Наблюдение.
Я глубоко вздохнула, пытаясь заглушить эту смесь паники и запретного интереса. «Спать. Надо просто лечь и уснуть. Утром всё будет казаться глупостью».
Я быстро переоделась в пижаму, погасила свет и залезла под одеяло, повернувшись спиной к окну. Но за спиной будто горели два точки его глаз. Я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но в ушах стояла оглушительная тишина, в которой я прислушивалась к каждому звуку с улицы. Не заурчит ли мотор? Не раздадутся ли шаги?
Но снаружи было тихо. Слишком тихо.
И от этой тишины, от незнания, уехал он или всё ещё стоит там, в темноте, под моим окном, стало ещё страшнее. Потому что теперь эта тайна, этот человек по имени Гилберт, проник уже в мой дом. В мою голову.
И уснуть этой ночью мне было не суждено.