Лебедь без крыльев

Амир

Месть — это намеренное причинение зла кому-либо с целью отплатить за потери, страдания, обиды. «Месть — это блюдо, которое приносят холодным». Бред. Красивая метафора. Но если ты хочешь мстить, значит, ты не равнодушен. Ты не сможешь подать это блюдо холодным. В нем всегда будет горечь раскаленного металла, жар тающего превосходства, опьяняющее чувство долга и мнимой справедливости. Когда идешь на этот шаг, злость застилает разум. Ты делаешь все ради цели, и тебе плевать на всех — даже на самых близких.

Я плохо помню тот день, когда все изменилось. Смутный, убого тянущийся день. Не знаю, какая была погода, — может, я и не смотрел в окно. Но суть того дня я запомнил навсегда.

Отец был зол. Он часто злился из-за дел, но в тот день кричал особенно громко. Он без конца звонил кому-то, и его буквально трясло от ярости. Мамы долго не было. Она уехала гулять с подругами, оставив младшую сестру на меня. И уже тогда во мне поселился ужас. Он копошился под сердцем, не давая покоя. Старая служанка ходила по дому и причитала, а я успокаивал Амину, потому что она хотела к маме.

Но мамы больше не было. Нет, она вернулась, но... иногда я думал, что лучше бы ее убили тогда. Ужасные мысли. Они въелись в мозг, как ржавчина. Я винил себя за них, но вытравить не мог. Не помню, как она выглядела в тот миг, но ее глаза — помню точно. Мутные. Пустые. В них не было ничего, только ледяная вода. Совсем как у Максим. Она не узнавала нас с сестрой, не говорила. Тогда я не понимал, что произошло. Сейчас, выросший, я догадываюсь, но не хочу знать. Эта тема стала запретной в нашем когда-то светлом доме. Я знаю, что случилось что-то ужасное, но даже думать не смею — что именно.

Мама сходила с ума. Медленно и мучительно. Она либо плакала, либо молчала. Перестала выходить к семейным ужинам, и они стали безжизненными. Она всегда была шумной, солнечной, но теперь ее не было. Самое страшное — она была здесь, но умерла для всех. И для себя тоже. Больше всех мне было жаль сестру, Амину. Ей нужна была мать, которая просто исчезла в один скверный день. Амина смотрела на меня и спрашивала:
— Мама меня больше не любит? Почему она на меня не смотрит?
А я не знал, что ответить. Я и сам был ребенком и задавался теми же вопросами. Почему мама больше не целует меня перед школой? Почему она так часто плачет? Почему кричит по ночам?

А потом мама застрелилась из отцовского пистолета. Ушла тихо. Обнаружила ее служанка.

На похоронах никто не плакал. Потому что мы похоронили ее гораздо раньше — в тот самый день, когда мама ушла к подругам, а папа орал в телефонную трубку.

В день похорон отец сказал мне, что во всем виноват проклятый Архипов. Он ее похитил. Я поклялся, что отомщу. И у меня почти получилось. Моей целью было свести с ума его сына. Так же, как он свел с ума мою мать.
Я нашел его ахиллесову пяту. Нашел ошибку в системе.
И она, эта ошибка, спала на заднем сиденье машины Саши. Мирно посапывала, не подозревая, что она — та самая щель в броне. Максим, после двух истерик, была выжата как лимон. Она еле дошла до машины, села и сразу отключилась.

Мы ехали долго, в городе были пробки. Всю дорогу я смотрел на нее и думал о матери. Давно о ней не думал. Не позволял себе. Но сейчас почему-то вспомнились ее глаза. Пустые. И в них — лед.

— Ты вообще меня слышишь?

Саша ткнул меня в плечо, и я словно очнулся.

— Да. О чем говорили?

— Говорю, в этом плане нет смысла, — он закатил глаза. — Она слишком изворотливая. Не проболтается.

— И что ты предлагаешь? Пытать ее? — голос прозвучал спокойно, почти отстраненно.

— Показать ей аудиозапись. Разговор с Ириной.

— Нет.

Мой ответ был тверд и непоколебим. Я решил это давно. Я хотел, чтобы она открылась мне сама.

— Ты разве не для этого записывал? — в голосе Саши послышалось раздражение.

— Планы изменились. Она сама от него уйдет. И сделает это так, что он сойдет с ума.

— Ладно. Но если нет — ты просчитался. Впервые.

Я спокойно достал пачку сигарет из кармана шорт Макс. Она поежилась, пробубнила несвязную чушь и продолжила мирно сопеть. В моих руках была мятая пачка дешевых сигарет. Они мужские, крепкие, без кнопки. Внутри пачки лежала зажигалка. Обычная пластиковая, зеленого цвета. Я достал одну сигарету, покрутил ее в руке и дал Саше. Он презрительно посмотрел на меня, но принял подарок. Потом еще одну я поджог и затянулся. Дым оказался едким и горьким.

— Фу, как она курит это дерьмо, — Саша скривился, закашлявшись.

— Так же, как и живет. На полную, до пепла, — тихо ответил я, глядя в окно.
А в голове, будто навязчивая мелодия, звучал не вопрос, а констатация:
Мама, ты ведь все равно любила нас?