44
Надо признать, что Джоэлю Стейну с его безошибочным чутьем нет равных в умении создавать тот самый buzz[48], что отличает заурядный коктейль от подлинного события. Выставкой он загорелся даже сверх моих ожиданий, и заразительность его энтузиазма пробудила былой интерес к имени Жака Дюбуа. Там и сям мелькали знакомые лица — журналистка, агент, любитель с тугой мошной, — а я, заняв позицию у стойки бара, накачивался «Кровавым Цезарем» и никак не мог отделаться от ощущения, что меня принимают не за того. На мнения этих людей о выставке мне было, по правде говоря, начхать; я все ждал, когда же наконец кто-нибудь крикнет: «А король-то голый!» — но для подобной выходки в гостях у Стейна требовались мужество и прямодушие, каковыми приглашенные, по большей части, не обладали. На какую-то долю секунды мне подумалось, что я, возможно, неправ и выставка в самом деле на уровне. Глупая мысль. Безвылазно проторчав две недели в темной комнате, я пришел к одному выводу: фирма «Фуджи» выпускает отличные одноразовые фотоаппараты.
Я уже, наверное, больше часа таращился на входную дверь, как вдруг мне на плечо легла чья-то рука.
— Привет, Джек.
От одного только голоса меня обдало ледяным ужасом. Этот ломкий тембр, эти фальшивые, елейные интонации — я узнал бы их из тысячи. Не оборачиваясь, я ответил в пустоту перед собой:
— Мюриэль. Longtime[49].
— Ты меня не поцелуешь?
Я холодно усмехнулся и дернул плечом. Ее рука соскользнула вниз по моей спине. Я и не думал оборачиваться, смакуя ее нараставшее раздражение.
— Мюриэль, Мюриэль… Тебя-то как сюда занесло?
— Я, знаешь ли, в курсе событий, это моя профессия, ты не забыл? Прекрасная выставка, и идея прекрасная… Welcome back[50], Джек.
Я покачал головой.
— Тебя воротит от этого, Мюриэль. Тебя всегда воротило оттого, что я делаю, теперь-то уж можешь признать…
Она помолчала, будто в нерешительности.
— Все это очень… как бы это сказать… очень сентиментальноевидение. Пожалуй, сейчас даже заметнее, чем два года назад. Я… меня воротит, это верно.
— Ну вот! А сказать, что тебе особенно невыносимо? Что сейчас только половина десятого, а четверть экспонатов уже продана… без твоего участия.
— Ну, знаешь ли, на вкус и цвет… — пренебрежительно фыркнула она. — Джоэль потрудился на славу. Вообще-то, скажу, чтобы доставить тебе удовольствие, он, по-моему, от твоих работ действительно в восторге. Но это ненадолго, Джек. Сам знаешь, раскрутиться ты никогда не умел. Ты такой нудный, такой серьезный, такой… пресный, мне жаль тебя, Джек! Завтра о тебе забудут… Если не сегодня!..
Последние слова она произнесла радостно и, кажется, даже облизнулась в предвкушении.
— То есть ты считаешь, что я должен войти в роль нью-йоркского артиста, да, Мюриэль? Заявлять о себе, скандалить, поднимать шум?
— Немного шума тебе не повредит. И с кокаином развязать было бы недурно для начала… Сколько раз я тебе говорила: плохой рекламы не бывает. Только знаешь, что надо иметь, чтобы поднять шум? Крепкие яйца, Джек. Тут тебе до меня… Возвращайся-ка лучше к своей…
Я оборвал ее на полуслове, выплеснув «Кровавого Цезаря» через плечо и от души понадеявшись, что Мюриэль сегодня посетила благая мысль одеться в белое. Я обернулся. Вряд ли нашлось бы что-нибудь белее этого платья от Армани. На ангелах разве что, и то вопрос. Архангел Мюриэль. Она содрогалась всем телом, задыхаясь от ярости. Груди от ледяного душа заострились под прозрачной тканью. Эта стерва ухитрилась выглядеть сексапильной даже в таком виде. Толпа образовалась мгновенно. Стейн и Тристан смеялись — один нервно, другой от души. Я как ни в чем не бывало наклонился к Мюриэль, которую все еще трясло.
— Вот я и еще десяток продал… Видишь, как быстро схватываю, — медленно проговорил я самым задушевным тоном.
Мюриэль глубоко вдохнула, опустив веки, и ее голос, совершенно ровный, на выдохе произнес мне в самое ухо:
— Неплохо, Джек… Не слишком изобретательно, но ты делаешь успехи. А теперь смотри, что такое крепкие яйца… Смотри, что они запомнят, все эти идиоты, думаешь, тебя? И просто для удовольствия посмотри, не стесняйся.
Глядя на меня с холодным бешенством, Мюриэль спустила с плеча бретельку, потом вторую, и платье соскользнуло на пол; под ним ничего не было. Она ногой отодвинула рдеющий позор, запечатлела, обдав дыханием сибирских морозов, поцелуй на моей щеке и прошествовала сквозь оторопевшую толпу по галерее нереально небрежной походкой — даже остановилась раз-другой перед экспонатами, чуть презрительно кривя губы. Взяла в гардеробе свой длинный белый плащ и вышла на улицу — все это в потрясенном молчании, которое так никто и не посмел нарушить.
Наверное, в эту минуту, не будь моя ненависть к Мюриэль до такой степени законченной, я бы дал слабину. Я догадывался, что придется платить по счету, но за такое не грех и раскошелиться.
В себя приходили долго, и многие еще растерянно косились в сторону вестибюля, когда в дверях появилась Нуна. В наброшенной на плечи просторной шали, в длинном темном платье с дерзким разрезом. Ее взгляд, проблуждав несколько мгновений по лицам, остановился, легко коснувшись меня. Она улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Я вспомнил их вкус. Взгляд-мотылек уже снова порхал, а она не двигалась с места, так и стояла в дверном проеме, и тут какая-то безошибочная интуиция подсказала мне, что сама она не подойдет, и, если я задержусь у бара дольше, чем на три секунды, то больше не увижу ее никогда.