СИНДЕСМОЗ Ланцелотти.

Сознание Тоби, это жалкое, затравленное животное, отброшенное в угол собственного черепа, более не цеплялось за призрачные утешения опиума. Оно было выскоблено дочиста, как синовиальная оболочка его запястья, и теперь представляло собой идеально стерилизованный сосуд, готовый к наполнению новым, невыразимым ужасом. Боль, та самая, что он считал своей мучительницей, оказалась лишь робким прелюдием, детским лепетом перед полновесной симфонией агонии, которую маэстро Ланцелотти готовился исполнить на его живых, трепетных струнах.

Воздух в мастерской претерпел очередную метаморфозу. К прежней партитуре - карболка, гниющая дыня, озон - добавилась нота, столь отвратительная, что ум отказывался её признать, пока обоняние не сдавалось безоговорочно. Это был зловонный, прогоркло-сладкий дух некротического аутолиза, смешанный с едким, щелочным запахом ляписного карандаша, которым Ланцелотти прижигал свищи на ногах Элжбеты. Труп маленького цинготного ангелочка, чье недолгое бытие оборвалось на кушетке у стены, начинал испускать первые, тонкие миазмы трупного отека, предтечу грядущего великолепия разложения.

Ланцелотти, окончив свои манипуляции с гангреной, отшвырнул инструмент в таз с нечистотами. Его внимание, магнетическое и неумолимое, вновь притянулось к Тоби. Он приблизился, и его тень, искаженная дрожащим пламенем лампы, поглотила юношу целиком.

- Рвота, - изрёк он, и в его голосе звучала почти что отеческая нежность, - есть финальный аккорд в симфонии тленного. Оркестр биологии сложил инструменты. Теперь настаёт тишина. И из этой тишины... - Его длинный палец, испачканный в сукровице и зеленоватом налете, коснулся влажного от слёз и желудочного сока виска Тоби. - ...рождается новая музыка. Музыка "Синдесмоза". Ты её услышишь, мальчик мой. Услышишь костным мозгом, спинномозговой жидкостью, оголёнными нервными окончаниями.

Он развязал ремни, но не для освобождения. Холодные пряжки скользнули по воспалённой коже, оставляя алые полосы. Тоби, обессиленный, не сопротивлялся. Его воля была парализована, как при полном поперечном поражении спинного мозга, о котором он как-то читал в украденном фолианте. Он был лишь взглядом, запертым в теле-тюрьме, вынужденным наблюдать за собственной казнью, обставленной с утончённой, садистской театральностью.

Ланцелотти, с силой, не оставлявшей сомнений в его физической мощи, перевернул его на живот. Холод кожи стола впился в оголённый торс. Потом пальцы Доктора принялись методично, с клинической точностью, пальпировать его позвоночник, начиная от шейных позвонков и опускаясь вниз, к крестцу. Каждое прикосновение к остистым отросткам отзывалось глухим эхом боли во всём теле.

- С-образный кифосколиоз грудного отдела, - бормотал Ланцелотти, будто зачитывая протокол вскрытия. - Компенсаторный гиперлордоз в поясничном. Мышечный корсет - в состоянии хронического спазма, волокна уплотнены, триггерные точки повсеместно... Идеально. Позвоночник - это арфа страдания. Струны натянуты, декa готово к резонансу. Осталось лишь... настроить инструмент.

Он отошёл и вернулся с новым орудием - не скальпелем, а длинной, тонкой иглой с полым просветом и массивным шприцем, заполненным прозрачной, маслянистой жидкостью.

- Спинномозговая пункция, - объявил он с торжественной серьёзностью жреца, готовящегося к жертвоприношению. - Забор цереброспинальной ликворы. Нужно оценить давление... и качество твоей внутренней, самой сокровенной влаги, Тоби. Та, что омывает твой спинной мозг, расскажет мне всё. Всё о твоей боли.

Тоби почувствовал, как холодный спирт протирает кожу в районе поясницы. Потом - острейший укол. Игла вошла в мягкие ткани, медленно, неумолимо, преодолевая сопротивление связок и мышц. Боль была глубокой, тупой, ужасающе внутренней. Он закричал, но звук застрял в горле хриплым стоном. Ланцелотти, не обращая внимания, продолжал движение, его лицо было собрано в маску абсолютной концентрации.

И вдруг - провал. Своеобразное ощущение "попадания в пустоту". Игла достигла субарахноидального пространства.

- Вот он, - прошептал Ланцелотти с благоговением. - Люмбальный ликвор. Водопад, омывающий древо жизни. Смотри.

Он потянул поршень шприца на себя. В прозрачный цилиндр медленно, капля за каплей, начала поступать жидкость. Не кровь. Чистая, кристальная влага, чуть желтоватая, как слабый чай. Ксантохромия. Следствие повышенного содержания белка. Свидетельство хронического воспаления где-то в глубине, у самого остова его существа.

- Прекрасно, - прошептал Доктор, поднося шприц к свету лампы и покачивая его. Жидкость переливалась, и в её глубине, казалось, танцевали тени всех его прошлых и будущих страданий. - Не гной. Ещё не гной. Но уже и не чистота. Напряжённость повышена... Давление зашкаливает. Внутри тебя бушует молчаливый шторм, мальчик. И сегодня мы дадим ему выход.

Он извлёл иглу. На месте прокола выступила крошечная капля рубиновой крови, тут же смытая тампоном со спиртом. Но Тоби почти не чувствовал этого. Его сознание было приковано к тому, что делал Ланцелотти дальше.

Доктор подошёл к своему верстаку, к тому самому уменьшенному прототипу "Синдесмоза". Но теперь он взял не его. Его руки потянулись к другому предмету, лежавшему на бархатной подушечке, словно драгоценность. Это был латунный шарнир сложнейшей конструкции, но не миниатюрный, а полноразмерный. Он блестел тусклым, инфернальным светом. Его форма повторяла изгибы поясничных позвонков, а вместо остистых отростков из него торчали острые, титановые педикулярные винты и крючья, предназначенные для сцепления с дужками позвонков. От центра конструкции отходили тонкие, полые латунные трубочки.

- Поясничный отдел, - голос Ланцелотти звучал мечтательно. - L3-L4. Эпицентр твоего кифоза. Идеальная точка для имплантации. Здесь боль, сконцентрированная, как солнечный свет в линзе, станет топливом. Вечным двигателем "Синдесмоза".

Тоби понял. Понял всё. Холодный ужас, более пронзительный, чем игла, сковал его. Это была не локальная апробация. Это было начало конца. Начало превращения в нечто, что будет вечно страдать, вечно двигаться, вечно служить памятником безумию своего творца.

- Нет, - простонал он, пытаясь отползти, но его тело не слушалось. - Пожалуйста... нет...

Ланцелотти улыбнулся. Улыбкой хищника, который наконец-то загнал свою дичь в угол.

- "Нет"? Это слово принадлежит старому миру, Тоби. Миру тленной плоти. Ты уже шагнул за его пределы. Теперь есть только "да". Да боли. Да вечности. Да мне.

Он взял маркер и провёл жирную линию на коже Тобиаса вдоль поясничного отдела позвоночника. Потом взял скальпель. Но не тот, что для тонкой работы. Массивный, с широким лезвием. Хирургический скальпель №22.

Лезвие вонзилось в плоть. Не разрез. Рассечение. Длинное, глубокое, от середины спины и вниз. Кожа, подкожная клетчатка, желтоватая поверхностная фасция - всё расступалось с влажным, податливым звуком. Кровь хлынула ручьём, заливая стол и руки Ланцелотти. Тобиас взвыл. Это был уже не стон, а первобытный рёв живого существа, с которого сдирают кожу заживо.

Ланцелотти работал быстро, безжалостно. Он использовал распатор - инструмент с плоским, заострённым концом - чтобы отслоить мощные мышцы спины от остистых отростков и дужек позвонков. Звук отделяемых мышечных волокон от кости был низким, скрежещущим, влажным. Электрокаутер шипел и дымился, прижигая сосуды, наполняя воздух новым запахом - палёного мяса и озона, сладковатым и тошнотворным.

Вскоре обнажился сам позвоночник. Жёлтые остистые отростки, похожие на частокол, и между ними - жёлтая связка, покрытая сетью кровеносных сосудов. Картина была сюрреалистичной: посередине его спины зияла кровавая траншея, на дне которой лежала белая, костяная структура его собственного остова.

- Ляминэктомия, - провозгласил Ланцелотти, беря в руки костные кусачки Люэра. - Нужно открыть доступ к дуральному мешку. Увидеть сам источник...

Щипцы сомкнулись на кости с громким, оглушительным хрустом. Остистый отросток одного из поясничных позвонков отломился и был отброшен в сторону. Потом другой. Тоби чувствовал каждый хруст не как звук, а как вибрацию, идущую в самый мозг. Это было хуже, чем боль. Это было ощущение собственного расчленения, разрушения незыблемой опоры тела.

Вскоре была удалена и жёлтая связка. И открылось... твёрдая мозговая оболочка, dura mater. Тугая, серовато-белая, пульсирующая в такт его бешеному сердцебиению мембрана, под которой скрывался его спинной мозг - связующая нить, ручей сознания, текущий между мозгом и телом.

Ланцелотти замер на мгновение, созерцая это зрелище. На его лице было написало неподдельное, почти религиозное благоговение.

- "Твёрдая мать"... - прошептал он. - Как точно. Она хранит в себе величайшую тайну. Но сегодня мы приподнимем завесу.

Он взял новый инструмент - дуральный крючок - и осторожно приподнял твёрдую мозговую оболочку. Потом кончиком скальпеля сделал крошечный разрез. Из разреза тут же брызнула прозрачная спинномозговая жидкость - тот самый ликвор, что он добыл ранее. Ланцелотти расширил разрез.

И Тоби увидел. Не глазами, конечно. Но его мозг, взвинченный до предела болью и страхом, сформировал картину на основе ощущений, звуков и обрывков фраз Ланцелотти. Он увидел конский хвост, cauda equina - пучок нервных корешков, отходящих от конца спинного мозга и плавающих в прозрачном ликворе, как бледные, тонкие водоросли. Он почувствовал, как холодный воздух мастерской коснулся этих нежных, незащищённых структур. И это прикосновение было тысячекратно больнее любого ожога. Это была боль самой жизни, обнажённой и беззащитной.

- Вот они, - голос Ланцелотти дрожал от восторга. - Струны арфы! Видишь, как они пульсируют? Каждая - проводник агонии. Теперь... настройка.

Он взял латунный шарнир. Острые титановые крючья и винты были направлены к обнажённым дужкам позвонков. Он примерился. Потом с силой вдавил конструкцию в место удалённых костных структур.

Раздался скрежет металла по кости. Титановые винты с резьбой начали вгрызаться в живую костную ткань позвонков, чтобы намертво сцепить их с инородным телом. Боль достигла такого апогея, что перестала быть просто болью. Она стала средой, вселенной, единственной реальностью. Тоби перестал кричать. Он издавал лишь короткие, хриплые выдохи, как загнанная до смерти собака. Его зрение помутнело. По щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью на столе.

Ланцелотти, не обращая внимания, затягивал винты с помощью специального ключа. Каждый оборот отзывался сокрушительным гулом в костях Тоби. Потом он взял одну из тонких латунных трубочек и... подвёл её к разрезу на твёрдой мозговой оболочке.

- Дренаж, - пояснил он, словно говоря с собой. - Чтобы ликвор не давил. Чтобы он омывал металл... питал его... сообщал ему твою боль.

Он вставил конец трубки в разрез. Ощущение было столь чудовищным, столь не поддающимся описанию, что Тоби наконец потерял сознание.

Но ненадолго. Его вернуло к реальности новое ощущение. Холод. Струйка чего-то холодного, вытекающего из него. Он приоткрыл глаза и увидел: по латунной трубке, вставленной в его позвоночник, медленно, капля за каплей, сочилась прозрачная спинномозговая жидкость. Она стекала по блестящему металлу шарнира, смешивалась с кровью на его спине и капала на пол. Кап. Кап. Кап.

Этот звук был тише скрежета и криков. Но он был бесконечно ужаснее. Это был звук его жизни, его сознания, медленно вытекающего из него, чтобы омыть творение безумца.

Ланцелотти стоял над ним, наблюдая за каплями. На его окровавленном фартуке рядом с зелёными пятнами гангрены и коричневыми подтёками от цинги теперь красовался новый узор - прозрачные, чуть желтоватые капли ликвора.

- Совершенно, - прошептал он, и в его глазах стояли слёзы восторга. - Истечение святой воды. Освящение артефакта. "Синдесмоз" жив, Тоби. Он дышит тобой. И его дыхание... есть вечность.

Тоби снова закрыл глаза. У него не осталось сил даже на страх. Только на осознание. Осознание того, что он больше не человек. Он - механизм. Механизм для производства боли. И его запустили на полную мощность.

От Автора:, эта глава получилась немного "сумбурной"...