СИНДЕСМОЗ Ланцелотти.

Запах ударил первым. Это было нечто новое, чудовищное, осязаемое. Сладковато-медовый оттенок сменился резкой, пронзительной сладостью гниющей дыни, смешанной с вонью тухлых яиц и... озоном, словно после грозы над скотобойней. Этот запах висел в воздухе мастерской Ланцелотти густым, липким туманом, пропитывая одежду, волосы, проникая под кожу. Он был физическим насилием над обонянием.

Тоби, все еще дрожащий от прочитанного в дневнике и боли в зашитом колене, прижался спиной к холодной стене каморки. Через приоткрытую занавеску он видел часть главного зала. Ланцелотти стоял у стола, где лежала Элжбета. Но фигура Доктора была напряжена, его обычная хищная грация сменилась сосредоточенной яростью алхимика, чей эксперимент выходит из-под контроля.

- Предательство, - прошипел Ланцелотти, и его голос был похож на скрежет ржавой пилы по кости. - Биология, эта пошлая шлюха, решила ускорить танец. Газовая гангрена. *Clostridium perfringens. Анаэробные палачи.

Он резко дернул простыню, прикрывавшую нижнюю часть тела Элжбеты. Тоби втянул воздух, почувствовав, как желудок судорожно сжался, требуя извержения.

Ноги Элжбеты. Вернее, то, что от них осталось. От таза вниз плоть была не просто воспалена - она была монументом разложения. Кожа, когда-то бледная, теперь приобрела багровый, почти черный оттенок, лоснящийся от отечной жидкости. На бедрах и голенях пузырились огромные, напряженные буллы - волдыри, заполненные не серозной жидкостью, а мутной, красно-бурой жижей, сквозь которую просвечивали нити некротизированных тканей. Из-под кожи местами сочилась не кровь, а пенистая, коричневатая жидкость с пузырьками газа. Запах исходил именно отсюда - трупно-сладкий, невыносимый.

Но хуже всего было место соединения стального позвоночника с тазом. Металлическая конструкция, сиявшая когда-то холодным блеском, теперь была покрыта липким, зеленовато-черным налетом окислов и органического разложения. Кожа вокруг нее не просто гноилась ,-она расползалась. Ткани, подточенные некрозом и анаэробной инфекцией, теряли структуру, превращаясь в полужидкую, серо-зеленую кашицу, испещренную свищевыми ходами, из которых сочился уже не кремовый гной, а густая, пузырящаяся масса цвета шоколада с вкраплениями белых, как рис, некротических фрагментов. Внутри этих зияющих ран, на границе металла и плоти, копошились крошечные, слепые личинки мух, отложенные еще до того, как Ланцелотти усилил антисептические меры. Они пожирали мертвечину, их белесые тельца извивались в буро-зеленом месиве.

- Видишь, Тоби? - Ланцелотти обернулся. Его глаза горели не безумием, а холодной, расчетливой яростью ученого, чью гипотезу опровергает подлый эксперимент реальности. - Видишь эту... поэзию анаэробиоза? Плоть, отчаявшись сопротивляться величию металла, выбирает путь тотального саморазрушения. Она превращается в бродильный чан для бактерий, в геенну огненную собственного производства. Это не поражение. Это... вызов. Вызов моему искусству.

Он взял длинный, острый зонд и грубо ввел его в один из крупных свищей у основания стального позвоночника. Элжбета не застонала. Она издала лишь влажный, клокочущий звук где-то глубоко в горле. Из свища брызнула струя бурой жидкости, пахнущей, как открытая могила в жаркий день. Ланцелотти подставил стеклянную чашку Петри.

- Запах масляной кислоты, - пробормотал он, нюхая воздух над чашкой с профессиональным интересом патологоанатома. - И сероводорода. Классика. Но посмотри на консистенцию! - Он вынул зонд, покрытый не просто экссудатом, а древесноподобными массами омертвевшей мышцы, похожими на размоченные, гниющие опилки. - Некроз мышечной ткани. Идеально. Плоть сама себя скульптурирует в предсмертном экстазе.

Он швырнул зонд в металлический таз с грохотом. Звук эхом отозвался в тикающих черепах на стенах.

-Но "Синдесмоз" не потерпит такого соседства, - заявил он, обращаясь уже не к Элжбете, а к пространству, к своим демонам. - Ты была хорошей канвой, Бетти. Но твой холст... прогнил. Нужна свежая основа. Нужен... чистый лист страдания. - Его взгляд, тяжелый, как свинец, упал на Тоби в дверном проеме. - Твой черед, юный артрит. Пришло время твоего крещения в огне и металле.

Тоби попытался отшатнуться, но Ланцелотти был быстр, как паук. Его длинные пальцы впились в плечо юноши, не оставляя шансов на бегство. Боль от сжатия воспаленных суставов пронзила Тоби, смешавшись с животным ужасом.

- Нет! - выдохнул он. - Я видел твой дневник! Я знаю! Я не хочу быть твоим "артефактом"!

Ланцелотти усмехнулся, обнажив мелкие, острые зубы.

- "Хотеть"? Какая прелестная иллюзия биологической особи. Твоя плоть уже выбрала, Тобиас. Она кричит о трансформации в каждом щелчке, в каждой вспышке воспаления. Ты - лишь пассажир в этом теле. А я - кормчий. И мы отплываем. Сейчас.

Он потащил Тоби к операционному столу. Юноша сопротивлялся, но его хрупкое, измученное артритом тело было тростинкой в руках Доктора. Ремни снова охватили его запястья и лодыжки, впиваясь в воспаленную кожу. Тряпка с горьким привкусом опиума и чего-то еще, химически-едкого, снова забила рот. Мир поплыл, но на этот раз страх держал сознание на плаву, не давая полностью уйти в забытье.

Ланцелотти не стал возиться с антисептиками на торсе. Его интересовало правое запястье Тоби. Сустав, который сегодня пылал особенно ярко, распухший, горячий на ощупь, с кожей, натянутой, как барабанная перепонка.

- Начнем с малого сустава, - объявил Ланцелотти, выбирая скальпель с тончайшим, игольчатым лезвием. - С лучезапястного. Микрокосм твоего ада. Покажем ему... альтернативу.

Лезвие коснулось кожи. Холод. Потом - острая боль рассечения. Тоби завыл сквозь кляп. Кожа расступилась, обнажив желтоватую подкожную клетчатку, пронизанную расширенными, извитыми сосудами, полными темной венозной крови. Ланцелотти работал быстро, рассекая фасции тонкими, точными движениями.

- Видишь? - он говорил громко, как проповедник на кафедре, его голос резал опиумный туман в голове Тоби. - Сухожилия сгибателей. Напряжены, как струны лютни, готовые лопнуть от воспаления. Но подожди... главное впереди.

Он раздвинул ткани тупыми крючками. И открылся лучезапястный сустав.

Тоби, даже сквозь боль и наркотический туман, увидел. И его разум, вопреки воле, зафиксировал картину с ужасающей четкостью.

Синовиальная оболочка. Но не тонкая, гладкая мембрана. Нет. Это была чудовищно гипертрофированная, бугристая масса, похожая на сочащуюся, воспаленную мозговую ткань или на гроздья спелого, больного винограда темно-красного цвета. Она набухла, заполнив все пространство сустава, сдавливая сухожилия и нервы. Ее поверхность была покрыта крошечными, нитевидными ворсинками, которые пульсировали и кровоточили от малейшего прикосновения. Из глубины этой воспаленной массы сочился не синовиальный сок, а густой, мутный экссудат желтовато-серого цвета, в котором плавали белесые хлопья фибрина, как снег в грязной луже.

- Паннус, - торжественно провозгласил Ланцелотти, прикасаясь зондом к этой живой, дышащей патологии. - Ткань-захватчик. Она пожирает хрящ. Как саранча. Смотри!

Он аккуратно отодвинул часть паннуса. Под ним обнажилась суставная поверхность ладьевидной кости. Хрящ был не просто истончен. Он был изъеден, словно молью. Обнажилась подлежащая кость - шершавая, испещренная мелкими язвами и эрозиями, как поверхность Луны, покрытая кратерами. На ней виднелись точечные кровоизлияния - крошечные, темно-красные звездочки смерти. Костная ткань местами казалась размягченной, пористой.

- Остеопороз, - констатировал Ланцелотти. - Кость теряет кальций. Становится ломкой, как старая штукатурка. Тлен. Чистый тлен. - Он провел зондом по обнаженной кости. Звук был сухим, скребущим. Тоби почувствовал это внутри себя - глубокую, костную боль, от которой потемнело в глазах. - Но послушай музыку трения! Кость о кость. Сухой скрежет хаоса. Это и есть голос твоей неизлечимости, Тоби. Он прекрасен в своем безнадежном постоянстве.

Затем Ланцелотти взял узкую костную ложку, похожую на инструмент для вырезания мороженого, но с острыми краями. Он погрузил ее в воспаленную массу паннуса и выскоблил большую порцию гипертрофированной синовиальной оболочки вместе с экссудатом. Ткань была сочной, кровоточащей, похожей на сырую печень, пронизанной нитями фибрина.

- Синовэктомия, - объявил он, бросая кровавый комок в металлический лоток. - Удаление больной оболочки. Первый шаг к очищению котла. Но это лишь паллиатив. Болезнь вернется. Нужно... фундаментальное решение.

Он отложил ложку и подошел к столику с инструментами. Вернулся с предметом, от которого у Тоби похолодела кровь. Это был прообраз "Синдесмоза" - уменьшенная версия того, что он видел ранее. Миниатюрный шарнир из полированной стали и темного эбонита, с острыми титановыми штифтами для вживления в кость и латунными направляющими для сухожилий.

- Локальная апробация, - прошептал Ланцелотти, его глаза горели фанатичным восторгом. Он поднес шарнир к зияющей ране запястья Тоби, примеряя. - Заменим этот очаг распада на вечный механизм. Больно? Да. Но боль - это плата за бессмертие функциональности. Держи его.

Он сунул холодный металл в оголенную рану, прямо на обнаженную, шершавую поверхность ладьевидной кости. Боль была неописуемой. Холодный, чуждый материал касался воспаленной, лишенной защиты кости, посылая волны агонии, превосходящие все, что Тоби знал ранее. Он забился в ремнях, издавая нечленораздельные, хриплые звуки сквозь кляп. Слезы хлынули ручьем.

- Да, - прошипел Ланцелотти, наблюдая за его реакцией с научным интересом. - Вот она. Музыка трансформации. Слушай ее, Тоби. Впитывай. Твоя плоть учится говорить на языке металла.

Вдруг дверь в лавку с грохотом распахнулась. Ворвался поток уличного смрада и запыхавшаяся фигура. Мужчина в рваной одежде, лицо, искаженное ужасом, в руках он держал сверток - окровавленную тряпицу.

- Доктор! Доктор Ланцелотти! Ради всего святого! Мой сыночек... он... он умирает!

Ланцелотти медленно оторвал взгляд от запястья Тобиаса. Раздражение сменилось внезапным, хищным интересом.

- Умирает? - переспросил он, откладывая шарнир. - Интересно. От чего?

Мужчина развернул сверток. Там, на грязной тряпке, лежал ребенок лет пяти. Лицо восково-бледное, с синевой вокруг запавших глаз. Губы были покрыты черной коркой. Но самое ужасное - его десны. Они были гипертрофированы до чудовищных размеров, темно-багровые, синюшные, рыхлые, как губка, пропитанная кровью. Они нависали над крошечными, шатающимися молочными зубами, сочась густой, темной, почти черной кровью и сукровицей. Изо рта шел сладковато-гнилостный запах, смешанный с железом. На шее ребенка виднелись багровые пятна - петехии.

- Цинга, - диагностировал Ланцелотти с ледяной точностью. Он подошел ближе, не обращая внимания на отчаянный стон отца. - Крайняя степень. Авитаминоз С. Коллаген рассыпается, как труха. Сосуды лопаются. Десны... - Он ткнул пальцем в набухшую, кровоточащую массу. Ребенок слабо зашевелился, издав булькающий звук. - ...превращаются в гниющее месиво. Кость альвеолярного отростка... - Он надавил на челюсть. Раздался тихий, влажный хруст. - ...некротизирована. Рассыпается. Как мел. Прелестно.

Он выпрямился, окидывая взглядом умирающего ребенка, корчащегося в агонии Тоби на столе и зловонный труп Элжбеты в углу. В его глазах вспыхнул нечеловеческий восторг.

- Видишь, Тоби? + обратился он к юноше, его голос звенел, как надтреснутый колокол. - Три фазы Распада! Активное воспаление (ты!), гангренозное самоуничтожение (Элжбета!) и тотальный коллагеновый коллапс (этот ангелочек!). Триединая Литургия Плоти! Это не хаос! Это... иерархия! Сакральный порядок в самом сердце упадка!

Он схватил со стола дневник, открыл его на чистой странице, обмакнул перо не в чернила, а в лоток с кровью и экссудатом, выскобленным из запястья Тоби.

- Нужно записать! - воскликнул он, начиная лихорадочно писать кровавыми каракулями. - Синовиальная кровь - чернила Истины! Три стадии! Три лика Богини Разложения! Это ключ! Ключ к "Синдесмозу", который должен объединить их все! Вечное страдание в вечном движении! Артефакт, вобравший в себя всю палитру упадка!

Тоби, прикованный к столу, истекающий кровью из разреза на запястье, смотрел сквозь пелену боли и слез на кровавый дневник, на умирающего ребенка с гниющими деснами, на торжествующего Демурга в окровавленном фартуке. Запах гангрены Эжбеты, его собственной крови и гниения изо рта ребенка смешивался в один невыносимый, тошнотворный миазм. Его желудок, наконец, не выдержал. Спазмы пронзили тело. Сквозь кляп хлынула желчная, горькая масса, смешанная с опиумной настойкой, заливая шею и грудь. Унижение было полным.

Ланцелотти прервал писание. Он посмотрел на блюющего Тоби, потом на лужу рвоты. И... улыбнулся. Широко. Почти по-доброму.

- Да, - прошептал он с одобрением. - Рвота. Физиологическая икона отторжения. Последний бунт биологии перед трансценденцией. Запомни этот вкус, Тоби. Это вкус старой жизни. Скоро он сменится... вкусом вечности. Металла. И страдания. - Он снова окунул перо в лоток с кровью и экссудатом. - Продолжим Литургию.

От Автора: дальше - больше...🌝