Голоса пустыни

Ахира сидела на узкой каменной лестнице, ведущей к их дому на обрыве. Из-под её босых ног сыпался песок и осыпались мелкие камушки, падали вниз, вглубь каньона, где смутно виднелись крыши бедняцких домов. Солнце било прямо в глаза, раскаляя до белизны стены, и от этого весь город казался сотканным из огня и пыли.

Рядом с ней устроилась Рахима — старая соседка, чьи седые волосы выбивались из-под туго повязанного платка. Она смотрела на центр Ары: оттуда ещё доносились голоса, отголоски сегодняшнего ритуала на площади.

— Видела? — тихо спросила Рахима, хмуря морщины. — Опять девочек выбирали.

Ахира пожала плечами. Ей не нравилось это зрелище — стройные ряды чужих детей, блеск серьг и цепкий взгляд женщин, подходящих одна за другой.

— Зачем они их берут? — спросила девочка, пытаясь казаться равнодушной, но голос дрогнул.

Рахима вздохнула.
— Говорят, чтоб в хоре пели, чтоб глубины слушались их голосов. Так объясняют. А на самом деле... — она замолчала, криво усмехнувшись. — На самом деле Совет берёт их, чтоб страх был.

— Страх? — переспросила Ахира.

— Да. Чтобы каждая мать знала: если им покажется мало тех, что привели извне, они протянут руку и возьмут прямо отсюда. Из нашего квартала. Из любой семьи. — Голос старухи стал хриплым, будто в нём звучал песок. — Так держат нас в узде.

Ахира молча всматривалась в центр города, где башни сияли на солнце, а белая площадь казалась далёкой и чужой.

В этот момент из дверей дома вышла Зария. Её лицо было уставшим, но красивым, с мягкими чертами. Поверх тёмных волос был наброшен светлый платок, и одной рукой она придерживала его, другой — живот: Зария снова ждала ребёнка.

— Ахира! — позвала она, оглядывая улицу. — Ты зачем здесь сидишь? Домой пора.

Ахира встала, но не спешила спускаться по лестнице. Зария подошла ближе, взглянула на площадь внизу и шепнула почти неслышно:
— Надо забрать её скорее. Боюсь, что наблюдатели Совета заметят... а если решат, что ей место среди тех девочек?..

Рахима щёлкнула языком, отмахиваясь:
— Ты бы о себе думала, Зария. Не спи на том матрасе, он изъеден клопами. Беду накличешь и на себя, и на нерождённого. Да и с водой у нас туго, сама знаешь. Если поделить на всех — не хватит.

Зария чуть улыбнулась, но улыбка её была усталой, беспомощной. Она не стала спорить, только тихо произнесла скорее для самой себя:
- Все будет хорошо...

И, обняв Ахиру за плечи, увела её в дом.

А на соседней крыше, в тени, стояла другая женщина. Лицо её скрывал тёмный платок, но глаза блестели. Она слушала каждое слово, и рука её невольно легла на плоский живот, где ещё теплилась жизнь. Грусть промелькнула в её взгляде — и она отвернулась, исчезнув в глубине дома.

-------------

Дом Зарии и Ахиры был построен прямо в стене каньона. Небольшая пещера, выдолбленная поколениями, с дощатой дверью и треснувшей ступенькой у входа. Внутри — всего два помещения: маленькая комнатка, где спала сама Зария с дочерью, и низкая закопчённая ниша, где старая Рахима готовила еду на каменной жаровне. Стены были неровные, пахли пылью и сухой травой, которой топили очаг.

Ахира любила их дом — потому что отсюда открывался вид вниз, на площадь, и вверх, на узкую полоску неба. Когда ветер гулял по каньону, она представляла, будто это само небо шепчет ей что-то на ухо.

Днём Зария таскала воду из общей цистерны и подрабатывала на рынке, продавая сушёные травы. Ахира помогала, как могла, но чаще бегала босиком среди других детей каньона, ловила ящериц и устраивала шумные игры на ступенях.

Рахима, напротив, редко выходила из дома. Она будто была связана с этими стенами и всегда сидела у входа, глядя вниз, в долину, где толпился народ. Глаза у неё были выцветшие, серо-зелёные, словно обмытые водой, но в них пряталась настороженность.

Вечером, когда воздух остыл, вся их маленькая семья собралась у жаровни. На ужин был пресный хлеб и густая похлёбка из бобов.

— Опять воды мало, — тихо сказала Зария, разливая похлёбку по деревянным мискам. — Сегодня очередь к цистерне тянулась через весь уступ.

Ахира сидела, поджав ноги, и жадно хлебала похлёбку, но украдкой наблюдала за Рахимой. Та в этот раз была молчалива, и её пальцы теребили уголок старого платка.

— Рахима, — вдруг спросила девочка, — а правда, что Совет забирает только чужих? Только тех, кто приходит с караванами?

Зария вздрогнула, пролив каплю похлёбки на пол.

— Ахира... — начала она, но замолчала.

Рахима подняла голову. В её взгляде промелькнула боль, которой девочка не могла понять.

— Совет берёт тех, кто нужен ему, — медленно произнесла старуха. — Иногда это чужие. Иногда — наши.

Ахира нахмурилась.

— Но зачем?

Рахима стиснула губы. Несколько мгновений в доме стояла тишина, слышно было только потрескивание углей.

— У них свои нужды, — ответила она наконец. — Они говорят: для хора, для песнопений, для службы. А на деле... — старуха осеклась, и голос её стал почти шёпотом. — На деле многие из тех, кого увозят, не возвращаются.

Зария резко отставила миску.

— Хватит. Не при ребёнке.

Но Ахира уже вцепилась в слова, будто в зазубренный камень.

— А кто-нибудь вернулся?— спросила Ахира, осторожно глядя на Рахиму.

Старуха задумалась, не спеша, будто проверяя каждый звук в комнате, прежде чем говорить.

— Не знаю, — сказала она ровно, спокойно. — Тех, кого забрали, родные больше никогда не видели. Что с ними стало — никто не знает.

Ахира почувствовала, как в груди сжимается что-то холодное. Она взглянула на Зарию, но та была занята разложением оставшейся похлёбки по мискам, не поднимая глаз.

— Значит... они просто исчезают? — тихо спросила девочка.

— Можно и так сказать, — ответила Рахима, не добавляя лишнего. Её голос был ровным, без страха и сожаления. — Важно не задаваться лишними вопросами, пока можно жить спокойно.

Девочка кивнула, хотя внутри всё бурлило. Она поняла, что никто ей ничего не объяснит.

Ночь опускалась медленно. На улице стихли шаги детей, каньон погрузился в полумрак. В доме готовились ко сну. Зария укрыла дочь одеялом, ведь ночь была такой же прохладной, насколько жарким был день, поцеловала ее в лоб и легла на матрас рядом. Ахира закрыла глаза, но не смогла заснуть сразу  — мысли о городе, о площади и о тех, кого увезли, терзали душу.

Дом затих. Остались лишь звуки ночного ветра, просачивающегося сквозь щели пещеры, и тихое дыхание женщин. Ахира, наконец, почувствовала сон, и глаза её медленно закрылись.

Рахима сидела у очага и глядела в угли, которые почти прогорели. В их мерцающем свете перед её глазами вставал образ — девочка с густыми тёмными волосами и ясными глазами. Ту, которую увели много лет назад под предлогом «одарённости». Ее собственная дочь.

Рахима тогда молчала. Она не подняла голос, не бросилась в ноги чиновникам Совета. Она знала, что это бесполезно. Но ещё больше она боялась выдать себя. Потому что и в ней самой таился дар. Слух, что позволял слышать, как по камням бежит вода под землёй, как поёт река внизу.

Она скрыла его, и с годами голос воды стал тише. Теперь он звучал, как далёкое эхо, как гул старых снов.

Ветер за стеной свистнул, и Рахима вздрогнула. Её ладони сжали колени, словно пытаясь удержать в себе страх, который таился глубоко. Сердце её билось ровно, но в груди застрял холод — такий же, как тогда, когда она впервые услышала зов воды под землёй.

«Ахира...» — мысленно повторила она имя девочки. «Слишком сильная. Рано или поздно Совет это заметит».

Женщина прислушалась к тихому дыханию Ахиры — ровному, спокойному, но для неё каждое движение девочки было знаком, что сила, которой она когда-то владела сама, просыпается в новом поколении.

Ночь шла медленно, и казалось, что сам воздух в пещере напряжён. Ветер за стеной снова зашуршал, словно напоминая о том, что мир за пределами дома суров и несправедлив. Рахима закрыла глаза на мгновение, глубоко вдохнула запахи ночи и угля, и внутренне приготовилась к тому, что завтра принесёт новые испытания — для Ахиры и для них всех.
----------
Ночью Ахира проснулась. Ей приснилось, будто кто-то зовёт её по имени — тихо, почти шёпотом, но настойчиво. Девочка открыла глаза и замерла. В темноте комнаты слышался только лёгкий треск углей в очаге и шорох ветра, скользящего по щелям пещеры.

Сначала она подумала, что это сон ещё не отпустил её до конца. Но прислушавшись внимательнее, поняла: зов идёт не из комнаты, не от дома, а словно из самой глубины камня. Сквозь толщу скалы доносились тихие, ритмичные капли. Сначала почти неразличимые, затем отчётливее — каждая капля отзывалась в груди и манила её вперёд.

Ахира медленно поднялась, босые ноги едва касались прохладного каменного пола. Шаг за шагом она подошла к стене, ладонь осторожно коснулась холодного камня — и дрожь пробежала по пальцам, будто сам камень жил и дышал. Сердце колотилось, дыхание стало прерывистым, но странное тепло, исходящее от камня, постепенно растопило страх.

— Кто здесь? — прошептала она, хотя знала, что ответ не придёт словами. Зов усиливался, капли в её воображении бежали в одном ритме с сердцем. Ахира ощутила одновременно страх и восторг: это было словно прикосновение к чему-то тайному, скрытому от всех, кроме неё.

В тени, у очага, сидела Рахима. Она не произнесла ни слова, лишь наблюдала за девочкой. В её глазах мелькнула лёгкая тревога, но и тихое восхищение: Ахира впервые услышала то, что она сама когда-то умела слышать. Старуха понимала, что сейчас начинается то, что невозможно будет скрыть, и лишь молчаливо держала наблюдение, позволяя девочке сделать первый шаг навстречу неизвестному.

------------

С первыми лучами солнца Ахира проснулась на циновке, чувствуя необычное напряжение в груди. Её ладони ещё слегка дрожали, когда она потянулась к холодной стене пещеры. Камень уже не отвечал вибрацией, как ночью, но в душе девочки осталась эхо того зова — тихое, но настойчивое, словно шёпот, который не позволял ей забыть.

— Ахира, проснулась? — мягко позвала Зария, заправляя на себя платок и неся на руках небольшую корзину с сушёными травами. — Пора помогать. Сегодня много работы на рынке.

Ахира поднялась и тихо кивнула, стараясь скрыть от матери и Рахимы своё волнение. Её шаги по каменной лестнице были лёгкими, почти бесшумными. Снизу слышался шум площади: торговцы выкрикивали цены, дети играли между домами, а старые жители наблюдали за этим миром, как будто каждый звук был частью их истории.

Зария отвела Ахиру к корзине с травами. — Сегодня нужно разложить по отдельности полынь, тимьян и высушенный базилик, — сказала она, передавая дочери маленькие мешочки. — Не бойся спросить, если что-то будет непонятно.

Растения, что нужно было перебрать девочке,  приспособились к сухим условиям — находились в трещинах скал, у корней редких  кустарников. Жители каньонов собирали их осторожно, чтобы сохранить запасы на целый сезон.

Ахира увлеклась, перебирая травы, сортируя их по мешочкам. Азарт от работы, от того, что она могла быть полезной, немного отвлек её от тревоги ночного шёпота. Сердце всё ещё отзывалось тихим эхом зова, но сейчас этот звук казался почти далёким, спрятанным за шумом утра и пахнущей травой пыльной долины.

На рынке было тесно и шумно. Женщины, старики и дети суетились между прилавками, торгуясь, проверяя свежесть трав, сушеных фруктов и приправ, перебирая складки ткани, рассматривая рисунок и краски. Ахира несла свои мешочки, стараясь не зацепить соседние корзины, но вдруг столкнулась с мальчиком примерно её возраста.

— Эй, смотри куда идёшь! — огрызнулся он.

— Извини, — произнесла Ахира, но мальчик не успокоился:

— Ты всегда так неуклюжа? Смешно!

Ахира почувствовала, как лицо её начинает гореть. Сердце бешено билось, и азарт — та же энергия, что помогала ей в сортировке трав — превратился в злость.

— Не твоё дело, — резко ответила она, голос дрожал.

Мальчик, оскорблённый, замахнулся рукой, но в этот момент рядом проходил стражник. Он остановился, окинул взглядом детей и вдруг задержался на Ахире. Девочка заметила внимание, и в груди появилось лёгкое, но колющее чувство тревоги: её действия могут привлечь лишнее внимание.

— Успокойся, — тихо пробормотала она себе, отступая на шаг назад, — не для того я пришла сюда с матерью.

Стражник не сказал ничего, но взгляд его был внимательным, и он заставил её замереть ещё сильнее. Она знала: слишком много внимания  может вызвать вопросы. Девочка быстро сориентировалась и, пряча лицо за складками платка, стала двигаться среди проходящих людей, стараясь сливаться с толпой.

Толпа на рынке казалась бесконечной. Каждый крик торговцев, каждый шаг случайного прохожего — всё это будто усиливало её тревогу. Она лавировала между корзинами с травами, едой и тканями, шаг за шагом уменьшая дистанцию до своей матери.

Зария заметила дочь мгновенно. Ахира запыхалась, щеки горели, глаза широко раскрыты, пальцы сжаты в кулаки. Мать нахмурила брови, прижала дочь к себе, как будто закрывая от внешнего мира. Лёгкое движение руки Зарии — и Ахира уже чувствовала, что тревога передается и самой матери, но вместе с тем ощущает поддержку.

— Ахира, что случилось? — тихо спросила Зария, взглядом обводя толпу вокруг, чтобы убедиться, что посторонние не подслушают.

Девочка коротко рассказала, что стражник на неё смотрел, что она не успела увернуться от мальчика вовремя и чуть не попала под внимание стражи.

Волнение, едва заметное в голосе Ахиры, теперь отразилось и в матери. Зария тихо махнула рукой, давая понять: пора собираться домой. Они аккуратно, стараясь не привлекать внимания, собрали свои корзины, смешались с уходящей толпой и начали медленно двигаться в сторону узкой лестницы, ведущей к дому в каньоне. Каждый шаг был рассчитан: ни одна корзина, ни одно движение не должны было выдать их положение.

Дом встретил их полумраком, пропитанным запахом сухой травы.
У жаровни, на которой дымилась густая похлёбка с кусочками фиников. Она медленно перемешивала деревянной ложкой массу, глаза слегка прищурены, и её взгляд, быстрый и расчётливый, скользил по комнате, оценивая каждый звук и движение. Даже в полумраке она заметила, как дрожат пальцы Ахиры, как сжимается ладонь Зарии на ремнях корзин. В её жестах и позе читалась сила: она умела скрывать эмоции, контролировать себя и наблюдать одновременно за всем происходящим.

— Ахира... — тихо начала Рахима, ровным голосом, без излишней мягкости. — Садись. - и протянула Ахире деревянную миску с похлёбкой. — Ты голодная.

Ахира осторожно присела рядом с Рахимой, бережно поставив корзину с травами у ног. Она ещё ощущала дрожь после столкновения на рынке, но аромат тёплой еды постепенно утихомиривал сердце. Зария достала хлеб, разломила его на маленькие кусочки и положила на небольшой стол. Они ели молча - в груди всё ещё тлела тревога от произошедшего.

— Стражник на меня смотрел, — наконец проговорила Ахира, слегка опустив взгляд. — Я чуть не привлекла лишнее внимание.

Рахима подняла на неё глаза, быстро оценивая ситуацию, и тихо кивнула:

— Хорошо, что вернулась. Нужно быть осторожной. Слушай меня и мать — вместе безопаснее.

Ахира кивнула, обхватив миску ладонями. Внутри всё ещё дрожал страх, но теперь к нему добавлялась и лёгкая гордость: она справилась, не допустив ошибки.

Зария, заметив напряжение дочери, мягко провела рукой по её спине:

— Пойдем потихоньку уберём травы, потом будем готовиться ко сну. Ночь уже близка.

Рахима продолжала перемешивать похлёбку, глаза её бегали по комнате, словно отмечая каждый звук и движение, — старуха была одновременно и защитником, и наблюдателем. В этом полумраке, среди запаха сушёных трав и тепла очага, Ахира впервые почувствовала, что она не одна, что рядом есть те, кто умеет видеть больше, чем кажется на первый взгляд.

После того как всё было убрано, они взялись за посуду. Здесь не было обычной воды — её использовали только для питья и готовки. Тарелки и миски растирали сухим песком, аккуратно очищая их от остатков еды, затем встряхивали, чтобы песок высыпался. Ахира делала это с усердием, стараясь не пропустить ни одного пятнышка.

Матрас, на котором раньше спала Зария, давно пришёл в негодность. В эту ночь его убрали, и на полу постелили лишь циновки, набитые сухой травой. Ахира устала после насыщенного дня: беготня по камням каньона, помощь матери, сбор трав и пережитый страх на рынке оставили её измотанной.

Когда она улеглась, тело будто провалилось в мягкую тяжесть циновки, и глаза закрылись сами собой. Дрожь от ночного волнения постепенно стихла. Ещё прошлой ночью, когда зов воды разливался в камне, её внимание было острым, сердце напрягалось — и она слышала каждый шепот скалы. А сегодня усталость поглотила всё, и голос подземной реки не дошёл до её сознания: девочка быстро уснула, не заметив тихого шёпота камня.

------------

Ночь тихо накрыла своей тьмой старые глиняные дома. Казалось, что весь квартал тоже уснул. Но спали не все. По трещинам и выступам камней тихо скользнули тени. Кто-то пробирался по узким улочкам, стараясь, чтобы его не заметили.

Тени двигались осторожно, но быстро, перепрыгивая через низкие стены и обходя обломки, прислушиваясь к каждому шороху. Периодически они переговаривались шёпотом, заглядывая в незавешанные окна, сквозь которые пробивался слабый свет, и наблюдали за редкими огнями внутри домов.
Казалось, что сам квартал замер, прислушиваясь к их шепоту, а темные углы домов будто затаились, чтобы увидеть, что произойдёт дальше.

Каждый шаг отдавался глухим эхом; сердце чуть учащённо билось, а дыхание становилось ровным лишь тогда, когда тень замирала за углом, прислушиваясь. Ветер шевелил пыль, и тонкий серебристый свет луны выхватывал из темноты сколы камней и выступы стен. В этой тишине даже самый слабый звук казался огромным — падение сухой ветки, скрип задвижки, тихий стук шагов.

Шаг за шагом они продвигались дальше, осторожно лавируя между домов, прислушиваясь к любому движению. Каждое мгновение казалось вечностью. Тени замедлялись, останавливались, оглядывались, прятались за стенами, чтобы не быть замеченными. В их взглядах мелькала настороженность, а руки сжимали узлы на тканях, как будто держали жизнь на кончиках пальцев.

И вот, после долгого и осторожного пути, перед ними открылась нужная дверь — тускло освещённая и почти сливающаяся со стеной. Сердце замерло, дыхание будто застыло, а вокруг царила тревожная, почти осязаемая тишина ночи. Казалось, даже луна на мгновение замерла в своём движении, отражая серебристый свет на холодных камнях.

Внезапно, прорезав это напряжение, раздался резкий, пронзительный детский крик, который эхом прокатился по узким улочкам каньона, отражаясь от глиняных стен и поднимая сердца в груди у тех, кто его слышал.