Бонус
Выбирать имя для ребёнка с мужчиной — это как пытаться договориться о вкусе пиццы с голодным волком.
— Что скажешь насчёт Есении? — спросила я, свернувшись на диване, как кит на мелководье.
— Насчёт кого? — переспросил он, уронив телефон.
Я закатила глаза:
— Есения. Красиво, нежно. Музыка в одном слове!
Он задумчиво почесал подбородок:
— А ты не боишься, что её в школе будут дразнить "ессенцией"? Типа — "О, идёт Есения, аромат новой химии!"
Я фыркнула:
— Тогда, может, Виктория?
— "Победительница"? И что — каждый раз, когда она будет выигрывать ссору, ты будешь напоминать себе: сама выбрала имя?
— Хорошо, умник, — надулась я. — А у тебя какие идеи?
Он важно поднял палец:
— Илья. Коротко, чётко, звучно.
— Мы ещё не знаем, мальчик там или девочка! — взвизгнула я.
— Тогда Илона. Комбо.
Я расхохоталась:
— Ты придумал имя от фонаря!
— Не от фонаря! — обиделся он. — Илона — это красиво. Как вспышка молнии!
— Если там двойня и обе девочки, ты собираешься назвать их Илоной-1 и Илоной-2?
Он задумался, а потом радостно выдал:
— Можно как в "Фантастической четвёрке": Илона Огненная и Илона Невидимая!
Я засмеялась так, что начала задыхаться.
Наш малыш внутри тоже встрепенулся, словно говоря: "Да прекратите уже, я тут спать пытаюсь!"
К ночи список выглядел так:
Мальчики: Илья, Артём, Глеб, Макар ("Потому что звучит, как герой эпоса", сказал он).
Девочки: Есения (моя настойчивая просьба), Илона (его каприз), Лада ("Богиня любви, между прочим!"), и почему-то ещё Варвара ("В честь тебя, мама-героиня").
— Но только не Варвара-2, — предупредила я.
— Ладно, ладно, — усмехнулся он. — Тогда Варя-младшая.
Я бросила в него плюшевым медведем.
Он ловко увернулся.
— Знаешь, — сказал он, подходя и присаживаясь рядом, — я выберу любое имя, которое тебе нравится. Главное, чтобы это был наш ребёнок.
Я вздохнула, уткнулась ему в плечо и пробормотала:
— Илья или Есения. Или... Варя-младшая, если совсем сдадимся.
Он рассмеялся, прижал меня к себе и шепнул:
— Каким бы именем ни назвали — это будет самое любимое существо в мире. После тебя, конечно.
— Сопляк, — пробормотала я, пряча улыбку.
— Твой сопляк, — напомнил он. И, чёрт возьми, он был прав.
Прошёл год.
Один целый год после того, как наша маленькая бомба счастья по имени Есения ворвалась в нашу жизнь с криками, размахиванием кулачками и врождённым умением манипулировать родителями.
И знаете что?
Мы выжили.
Ну, почти.
— Она спит, она спит! — шептал Галыгин, крадясь по коридору с видом сапёра на минном поле.
— Только не скажи это вслух! — шикнула я, обгоняя его на носочках.
Но Вселенная решила, что мы зазнались.
Из спальни донёсся тонкий, но уверенный вой.
— Молодец, — буркнула я. — Прямо наплакал нам ещё один круг «колыбельной марафон».
— Я ничего не говорил! Это ты подумала!
Пока мы спорили, Есения, пользуясь моментом, устроила переворот в кроватке, сбросив все игрушки и укатившись в угол.
Мы оба кинулись её спасать как спецназовцы.
Вечера у нас теперь выглядели примерно одинаково:
Галыгин носил на плече плачущего ребёнка, изображая паровозик.
Я в это время варила кашу и напевала песенки, текст которых придумывала на ходу.
— Каша-каша, будь вкусней, не кидайся мне в глазей! — завывала я под ритм помешивания.
Иногда мне казалось, что Есения смотрит на нас с лёгким презрением: "Эти двое явно не в своём уме, но я их люблю."
Ночью мы спали... частями.
Если ночью можно назвать пять минут между кормлениями.
— Почему ты вчера спала, а я нет? — жаловался Галыгин, вытирая глаза.
— Потому что ты лёг спать возле ее кроватки и всё равно не услышал крики, — парировала я.
Однажды я поймала его спящим на полу детской комнаты, с плюшевым единорогом на лице и пустышкой в руке.
Я сделала фото.
На всякий случай. Для шантажа на случай будущих споров.
А ещё были моменты, ради которых стоило терпеть всё.
Когда Есения впервые улыбнулась — его глаза заблестели так, как будто он выиграл Олимпиаду.
Когда она сделала первый шаг — он забрался с ней на кровать, чтобы она могла "покорить вершину".
Когда она, впервые разлепив ротик, пролепетала "па-па", он упал на колени и чуть не расплакался от счастья.
Я смотрела на них — и понимала, что люблю этих двоих больше жизни.
Вечером, когда малыш наконец-то вырубался окончательно, мы валялись на диване в обнимку, измученные, взъерошенные, но самые счастливые на планете.
— Слушай, — хмыкнул он однажды, глядя в потолок, — а давай ещё одного?
Я чуть не захлебнулась чаем:
— Тебе жить надоело?!
Он рассмеялся:
— Нет. Просто с тобой даже недосып — это весело. А вдвоём с Есенией — вообще праздник.
Я покраснела, уткнулась в его шею и пробормотала:
— Может... когда она вырастет. Немножко. Лет через сто.
Он усмехнулся, обнял меня крепче и прошептал:
— Я подожду. У нас вся жизнь впереди.
И я знала — он действительно подождёт.
И что бы ни случилось — мы справимся. Потому что мы теперь навсегда вместе.
Со всеми нашими шутками, недосыпами, промахами и победами.
И, чёрт возьми, это было самое правильное безумие в моей жизни.