Мне без нее никак. Турбо

Ставим звезды и
делимся своим мнением в комментариях или анонке в тгк: Фиска пишет🐈‍⬛ (https://t.me/esexxsx)
всех люблю!!!
___________________________

Заснеженные улицы Казани встречали меня привычным, щемящим холодом. Пушистые хлопья падали с темного ноябрьского неба, укутывая город в белую тишину, которая так контрастировала с бурей в моей душе. Я не была здесь семь лет. Срок, достаточный, чтобы ребенок превратился в почти взрослого человека. Семи лет, чтобы стереть из памяти лица, но не запахи и не это чувство... возвращения.

Меня зовут Тихонова Анфиса. Мне семнадцать. Когда я уезжала отсюда десятилетней девчонкой, у меня были длинные темные косы и карие глаза, полные слез. Сейчас мои волосы, такие же темные и длинные, рассыпались по плечам, а фигура, закаленная годами тренировок, стала точёной, как лезвие ножа, который я всегда носила с собой.

В Москве у отца были связи, и с детства меня таскали по залам борьбы. «Девочка должна уметь постоять за себя, Ангелок», — говорил он. Мать эти залы не интересовали. Ее интересовало только дно бутылки. Она ушла от нас, когда мне было двенадцать, и с тех я ее не видела. Отец поднял меня один. Он был адвокатом, и не простым, а тем, кто вытаскивал с зоны братков, группировщиков, как их здесь называют. Я выросла среди разговоров о статьях, сроках и воровском законе, впитав в себя его веру в то, что правосудие можно сделать инструментом спасения.

Я хотела пойти по его стопам. Уже три года отучилась в Московском юридическом институте, экстерном, чтобы скорее начать помогать. Чтобы он мной гордился. Но диплом я буду получать уже без него.

Все случилось во время одного из процессов. Отца убили прямо в здании суда. Заявились люди тех, кого он должен был защищать, и расстреляли всех: судей, присяжных, моего отца. Просто за то, что сделка пошла не по плану. Группировщики не любят проигрывать. В тот день я потеряла не только его, но и веру в то, что адвокатский значок — это броня. Это просто мишень.

Похоронив отца и забрав пистолет, который он когда-то подарил мне на пятнадцатилетие для самообороны, я поняла: в Москве мне делать нечего. Слишком много тех, кто знает меня как дочь Тихонова. Слишком много желающих закончить начатое. Оставался только один человек, которому я могла доверять — мой двоюродный брат Марат. Он звал меня в Казань. И вот я здесь.

Подъезд пах сыростью и кошками. Привычные обшарпанные стены, лифт с выжженной кнопкой. Ключ с трудом провернулся в замочной скважине, щелкнул, и дверь с протяжным скрипом отворилась. В нос ударил тяжелый, спертый запах пыли и заброшенности.

— М-да уж, — мой собственный голос прозвучал глухо в тишине прихожей. — Квартирка пыльная. Надо было предупредить Марата, что я приеду сегодня.

Оставив сумки у порога, я быстро скинула пуховик и, достав из кармана джинсов мятую купюру, решила, что сначала нужно купить хоть какой-то химии и еды, а уже потом разбирать завалы. Комиссионка на углу еще должна работать.

Снег скрипел под подошвах моих грубых ботинок, ритмично вторя моим шагам. Фонари горели тусклым желтым светом, выхватывая из темноты танцующие хлопья снега. Улицы опустели, только где-то вдалеке лаяла собака. Тишина была обманчивой. Я слишком хорошо знала этот город, чтобы расслабляться.

Шаги сзади я услышала сразу. Слишком быстрые, слишком целенаправленные. Метр, не больше. Инстинкты, вбитые отцом и тренерами по борьбе, сработали быстрее мыслей. Резко развернувшись, я выкинула руку вперед, и в свете фонаря блеснуло тонкое лезвие моего любимого ножа.

— Подойдешь — прирежу, — выдохнула я, целясь острием в силуэт.

Передо мной стоял парень. Высокий, в расстегнутой куртке, из-под которой виднелась черная толстовка с капюшоном. Копна кудрявых волос была припорошена снегом, а в свете фонаря блеснули зеленые глаза, до жути знакомые.

— Анфиса, ты че творишь? — его голос был хриплым, чуть насмешливым, и от этого звука у меня внутри что-то оборвалось.

— Валера?.. — нож дрогнул в моей руке и медленно опустился. — Это ты?

— Смотри на нее, — он усмехнулся, достав пачку сигарет. Ловким движением прикурил, выпустив струйку дыма в морозный воздух. — Не вспомнила меня, да еще и прирезать хочет. Красавица.

Я шагнула к нему и без спроса выхватила сигарету прямо у него изо рта, жадно затянувшись.

— Эй! — возмутился он, но в глазах плясали чертики.

— Валерка... — я смотрела на него, не веря своим глазам. Семь лет. Последний раз я видела его, когда мне было десять, а ему — пятнадцать. Тогда разница казалась огромной. Он был для меня почти взрослым, крутым парнем из Универсама, который таскал меня на плечах и защищал от дворовых хулиганов. Я и не думала, что он меня вспомнит.

— Куда шла? Давай провожу, — он кивнул в сторону темной улицы. — Адидас говорил, что ты приедешь, но когда — не сказал. Ты их уже видела?

Мы пошли рядом. Снег скрипел под ногами в унисон. Он шел, засунув руки в карманы, и украдкой косился на меня. Он думал о ней каждый день. Выходя из дома, заворачивая за угол, он ловил себя на мысли, что вот сейчас увидит её, маленькую, с огромными бантами и серьёзными карими глазами. И вот, спустя семь лет, мечта обрела плоть и кровь. Она была здесь. Другая. Взрослая. Смертельно опасная и безумно красивая.

— До комиссионки, — я улыбнулась, чувствуя, как от его близости по спине бежит странный холодок. — Химии бытовой купить, продуктов. Квартира пыльная, хоть топор вешай. Как сам? Как тетя Оля? Надо будет к ней зайти.

Я помнила его маму — милую, полноватую женщину, которая всегда встречала нас с Маратом улыбкой и совала в карманы карамельки, когда мы забегали к Турбо.

Валера резко остановился. Его лицо окаменело.

— Нет её.

Я замерла, не в силах поверить.

— Как нет?.. — мой голос дрогнул. Тетя Оля была воплощением жизни и добра в этом суровом районе. Я помнила её смех, запах пирожков.

— Вот так, — он говорил ровно, но в зелёных глазах плескалась такая боль, что у меня защемило сердце. — Пока меня не было, отец её зарезал. Пьяный был.

Горькая, обжигающая слеза скатилась по моей щеке. Я не сдерживала её. Всё, что было связано с этим городом, почему-то оборачивалось болью. Валера шагнул ко мне и грубовато, но осторожно смахнул слезу большим пальцем.

— Давай не о грустном, Фиса, — его голос потеплел. — Как у тебя жизнь?

— На адвоката учусь, — я слабо улыбнулась, чувствуя тепло его пальцев на своей щеке.

— Как батя? — усмехнулся он, отступая и закуривая новую сигарету. — Или наоборот, таких, как я, будешь закрывать?

— В память об отце, — тихо ответила я.

Он опешил. Вопросы застыли у него на языке, но он сдержался, не стал расспрашивать. Не здесь, не сейчас.

— Как Универсам? — сменила тему я, чтобы не видеть эту боль в его глазах.

— Дрыщи все, — отмахнулся он, но в голосе проскользнула гордость. — Зайдем к ним? Тут рядом с комиссионкой.

Я кивнула.

В комиссионке пахло стиральным порошком, дешевой косметикой и застарелой обидой на жизнь. Я быстро накидала в корзину пару тряпок, моющее средство и прошла в продуктовый отдел. Взяла самое необходимое: макароны, мясной фарш, сыр, помидоры, чай, сахар. На кассе стояла женщина лет пятидесяти с вызывающе яркими синими тенями, которые смотрелись на её морщинистом лице как криминальный раскрас.

— Всё? — процедила она, сканируя товар с выражением крайней степени презрения на лице.

— И пачку шоколадных сигарет,  — я полезла в карман за деньгами.

— Малолетки, а курят, как мужики взрослые, — цокнула она языком, бросив пачку на ленту.

— Женщина, — я посмотрела на неё в упор ледяным взглядом, от которого, бывало, съёживались матерые уголовники. — Это не ваше дело. Вы бы лучше за собой следили, а то на ваших волосах от дешёвого лака можно яичницу жарить.

У продавщицы отвисла челюсть, а синие тени, казалось, стали ещё ярче на фоне залившего лицо гневного румянца.

— А восемнадцать-то у тебя есть? — взвизгнула она.

Я хотела ответить, но Валера, стоявший за моей спиной, шагнул вперёд, загораживая меня собой. От него пахло морозом и табаком, и этот запах показался мне вдруг таким родным и надёжным.

— Давайте не будем друг друга задерживать, — спокойно, но с металлическими нотками произнёс он, положив на ленту свой паспорт.

Продавщица впилась глазами в дату рождения, немного сдулась, но яда в голосе не убавила:

— По вам и не скажешь, что вам двадцать три.

— Всего хорошего, — бросила я, хватая пакеты. Уже у двери обернулась: — Надеюсь, ваши дешёвые тени вместе с вашими глазами выпадут.

Мы вышли на улицу. Я тряслась от злости, пар вырывался изо рта. Валера, усмехаясь, выхватил у меня тяжелые пакеты.

— Ну скажи, мымра какая! — закипала я, прикуривая прямо на ходу. — Ну какая ей разница, сколько мне лет и курю ли я? Малолеткой ещё, блять, назвала!

— Успокойся, — его усмешка стала шире.

Мы направились к подвалу, где базировалась их качалка. Валера толкнул дверь, и мы спустились вниз, в тёплый, пахнущий потом и железом полумрак.

— Маратик! — крикнул он вглубь помещения.

Из маленькой комнатки вылетел мой двоюродный брат. Такой же темноволосый, как я, но выше ростом и с вечно озорной улыбкой.

— Анфиса! — он кинулся ко мне и чуть не сбил с ног, заключив в крепкие объятия. — Я думал, ты потерялась где-то, а ты уже вон с Турбо! — заулыбался он во все тридцать два зуба.

— Фиса, привет, — промурлыкал лысый парень по кличке Зима, подходя пожать руку. Он был ровесником Валеры и всегда заигрывал со мной, ещё когда я была мелкой. — Ты прям выросла.

— А твоя лысина не меняется, — парировала я, проходя в комнату. — А Вовка где?

— Кто меня звал? — из комнаты появился усатый мужчина лет двадцати пяти, с хитрой улыбкой. Это был Вова, по кличке Адидас, сводный брат Марата. — О, Анфисочка!

Он раскрыл объятия, и я с радостью нырнула в них. От него пахло хорошим табаком и какой-то необъяснимой надёжностью, которой мне так не хватало в последнее время.

Мы сидели в накуренной, но уютной комнатке. Я была зажата между Турбо и Маратом на продавленном диване. Валера положил руку на спинку дивана позади меня, и я чувствовала исходящее от него тепло.

— Как дела, Фис? Как ты там в Москве? — Вова закурил, по-отечески глядя на меня.

— Адвокатша теперь будет, — усмехнулся Валера, кивнув на меня.

— Ого, это круто, — одобрительно кивнул Усатый. — А как там дядь Серёжа? Всё крутится?

Тишина повисла в комнате, густая, как дым. Я опустила голову, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Нет его в живых, Вов, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я сюда к вам приехала. У меня больше никого нет.

Валера, сидевший рядом, напрягся. Его рука сжала моё плечо, притягивая ближе, словно защищая от всего мира.

Усатый вздохнул и быстро, профессионально сменил тему, начав рассказывать, что произошло с группировкой за эти годы. Он говорил о делах, о стрелках, о том, кто с кем дружит и кто с кем воюет. Я слушала вполуха, чувствуя тяжесть руки Валеры на своём плече. Мне было спокойно. Впервые за долгое время.

— Вов, — перебила я его, когда он сделал паузу, — а какие тут вообще группировки в Казани сейчас?

— Ого, — усмехнулся он, прищурившись. — Базу собралась спалить кому-то? Я наслышан от твоего отца, что ты в Москве вытворяла.

Я скорчила невинную рожицу, хотя про себя усмехнулась. Если бы он знал, что мои шалости в Москве закончились парой трупов наркоторговцев, которые имели неосторожность подойти ко мне в подворотне, он бы так не шутил. Но это была не его правда. Моя правда была страшнее.

— Домбыт рядом, в кафе «Снежинка» базируются, — начал перечислять Вова. — Разъезд, Хади-Такташ — это вообще звери, их лучше обходить. Ну и по мелочи: Чайники, Тяп-Ляп, Кинопленка, Аделька... Много.

Я запоминала.

Мы просидели ещё часа два. Потом я всё же засобиралась домой. Проводить, конечно же, вызвался Турбо. Ночь окончательно вступила в свои права, снегопад прекратился, и морозный воздух стоял колом. Под ногами звонко хрустел снег. Валера рассказывал какие-то истории из своей жизни, я слушала и чувствовала, как отпускает напряжение последних месяцев.

— Пришли, — остановилась я у своей двери, задрав голову, чтобы посмотреть на него.

Он был высоким. Сильным. Настоящим.

— Может, зайдешь? — вырвалось у меня неожиданно даже для самой себя. — Поможешь вещи разобрать? Я чаем напою.

Его глаза вспыхнули в темноте.

— Если зовешь, то с радостью.

В квартире было холодно и пыльно. Включив свет в прихожей, я разулась и прошла в комнату, скидывая на ходу куртку.

— Так, милый мой, — я развернулась и кинула в него мокрую тряпку, которую купила в комиссионке. — Тряпку в зубы и помогать. Вытирай пыль пока, а я продукты разложу и приготовлю что-нибудь.

Он ловко поймал тряпку и притворно нахмурился:

— Я думал, меня чаем напоят, а ты меня ради выгоды позвала.

— Да накормлю я тебя, не ной, — усмехнулась я, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Выполнять!

Он шутливо отдал честь: одну ладонь к виску, вторую над головой.

— Будет сделано!

Я засмеялась и пошла на кухню. Продуктов хватало, и я решила приготовить мясо по-французски. Отбила куски, выложила на противень, смазала майонезом, сверху — грибы, помидоры и обильно засыпала сыром. Засунула в духовку и поставила варить макароны.

— Анфиса, смотри, что нашел! — раздалось из коридора.

Я вышла и увидела Валера с пожелтевшей фотографией в руках. На ней была я, лет пяти, сидящая на плечах у отца. Мы оба смеялись.

— Ты тут реально маленькая, — улыбнулся он, за что получил лёгкий подзатыльник.

Я взяла фото в руки. Улыбка сползла с моего лица. Глаза защипало. Проведя пальцем по стеклу, я перевернула снимок. На обороте твёрдым отцовским почерком было выведено:

«Любимой Анфисе. Картина в коридоре.

С любовью, папа.
26.03.75»

— Картина? — я нахмурилась.

Рванула в коридор. Там, в самом конце, висела старая репродукция, которую я никогда не рассматривала. На ней была изображена счастливая пара. Я отодвинула картину в сторону. За ней в стене виднелось углубление, а в нём стояла небольшая, обитая бархатом коробка.

С замиранием сердца я отнесла её на кухню, села за стол и открыла. Сверху лежали наши с отцом совместные фотографии. Я перебирала их одну за другой, и прошлое оживало перед глазами. А под ними, на самом дне... пистолет. Старый, но ухоженный. На рукояти была выгравирована надпись: «Ангелок». А под ним лежал сложенный вчетверо листок.

«Мой Ангелок,

Если ты читаешь это письмо, меня, скорее всего, уже нет в живых. Я знаю, что ты у меня умная и смелая девочка, ты справишься. Этот пистолет всегда был со мной в трудные минуты. Он будет служить тебе верой и правдой. Пожалуйста, береги его. Для меня это будет важно.

Надеюсь, ты уже отучишься на адвоката и пойдешь по моим стопам. Только, умоляю, будь осторожна. Помогай братьям, но не лезь на рожон. Ты — моё сердце.

Я очень сильно тебя люблю. Ты всегда была моим Ангелом.

Папа»

Слёзы хлынули градом. Я сжимала письмо в руках и беззвучно плакала, сотрясаясь всем телом. Валера подошёл и просто обнял меня, прижимая к себе. Он не говорил ни слова, просто гладил по голове, и от этого жеста мне становилось легче дышать.

— Фис, ну хватит, — прошептал он, баюкая меня в своих руках. — Всё будет нормально. Я рядом.

Я уткнулась носом в его толстовку, вдыхая запах табака и мороза, и постепенно успокаивалась.

— Я пыль протер, — тихо сказал он, когда мои всхлипы стихли. — Ещё что-то сделать?

— Подмети и полы помой, пожалуйста, — шмыгнув носом, попросила я.

Он кивнул и ушёл, а я ещё долго смотрела на пистолет с выгравированным «Ангелок». Теперь я знала, что я здесь не одна. У меня есть память об отце и есть тот, кто назвался моим ангелом-хранителем сегодняшней ночью.

Я убрала коробку в шкаф и поставила картину на место. Мясо как раз подошло.

— Валер, иди есть! — крикнула я, накладывая еду в тарелки.

Он появился в дверном проеме кухни, опершись плечом о косяк.

— Я не буду, наверное, домой пойду.

— Я ставлю перед фактом, — я строго посмотрела на него. — Останешься. Я на кровати постелю, сама на диване лягу.

Он улыбнулся и сел за стол.

— Я на диване посплю, — твёрдо заявил он.

Я закатила глаза, но спорить не стала. Он с аппетитом ел, а я пила чай, чувствуя, как силы возвращаются.

— Почему не ешь? — спросил он.

— Не хочу. Пойду постелю и в душ схожу.

Я постелила свежее бельё на диван и на кровать. Достала из сумки свою любимую шёлковую пижаму на тонких бретельках и ушла в душ. Горячая вода стекала по спине, смывая усталость долгого дня.

Когда я вышла, закутанная в полотенце, и открыла дверь ванной, то чуть не врезалась в грудь Турбо.

— Блять! — выдохнула я. — Ты чего пугаешь, идиот?

— Я откуда знал, что ты выйдешь именно сейчас? — его зелёные глаза скользнули по мне с ног до головы, но взгляд тут же стал виноватым и он отвёл его.

— В душ пойдёшь? — спросила я, стараясь не выдать смущения. — Я папины шорты дам.

Он молча кивнул. Я нашла в шкафу широкие домашние шорты, бросила ему и ушла в комнату. Упав на прохладную простыню, я провалилась в сон почти мгновенно.

Сон был кошмарным.

Я стояла посреди белой пустоты, а передо мной держали Валеру. Двое в масках. Нож блеснул у его горла.

— Валера, нет! — закричала я, но голос сорвался. — Отпустите его, пожалуйста!

— Фисонька, — прошептал он, глядя на меня своими зелёными глазами, полными любви. — Всё хорошо. Я тебя люблю.

Лезвие полоснуло по горлу. Алая кровь фонтаном хлынула на белый снег. Я подбежала к нему, упала на колени, пытаясь зажать рану руками, но было поздно. Его глаза остекленели. А потом пуля вошла мне в затылок, и я упала рядом, чувствуя, как моя рука сжимает его безжизненную ладонь.

— Блять! — я резко села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. — Приснится же такая хрень.

В комнате было темно. Я откинула одеяло и побрела на кухню, чтобы выпить воды. Нашарив выключатель, я включила свет и... заорала.

— Блять!

На кухне, с голым торсом, за столом сидел Валера и пил воду.

— Да чего ты шуганая такая? — он смотрел на меня с беспокойством. — Почему не спишь?

— Сны страшные, — промямлила я, отводя взгляд от его широких плеч и подтянутого живота. Налила себе стакан воды и жадно выпила.

— Три часа ночи, — сказал он.

— Пойду, наверное, — пробормотала я, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Тонкая ткань пижамы не спасала от этого ощущения.

— Спокойной ночи, фисонька, — услышала я за спиной его тихий, чуть хриплый голос.

Я быстро прошла в свою комнату, упала на кровать и снова провалилась в сон, надеясь, что больше кошмаров не будет. Но запах табака и мороза, казалось, въелся в мои волосы, и во сне мне чудились не убийства, а его зелёные глаза, смотревшие на меня с такой нежностью, от которой щемило сердце.