Монарх без короны.
1995 год, 26 мая, 17:19
На следующий день после финального задания Турнира Трёх Волшебников Хогвартс будто выдохнул.
Шум в коридорах стих, даже ученики Слизерина говорили вполголоса. Все ждали новостей — о Кубке, о Волдеморте, о том, что теперь будет. Но новости не приходили.
А вот Моники — не было вовсе.
Её не видели на завтраке, не замечали на уроках, даже в библиотеке, где она обычно зависала между перерывами.
Когда Гарри, Рон и Гермиона спросили у когтевранцев, где могла быть Блэквуд, те пожали плечами:
— Всех старост сегодня собрали на целый день, — сказала Чжоу Чанг, устало потирая глаза. — Год заканчивается, отчёты, списки, успеваемость... Я еле выбралась.
К вечеру, когда в Большом зале уже горели свечи и на потолке переливался мягкий свет заходящего солнца, двери наконец распахнулись.
Моника появилась вместе с другими старостами — измученная, с чуть размазанной под глазами подводкой, с опущенными плечами и бумагами в руках. Она выглядела так, будто за день прожила ещё один учебный год.
— Я сегодня как белка в колесе, — пробормотала она, садясь рядом с друзьями и зевая. — Списки, отчёты, оценки, комиссии... Ещё чуть-чуть — и я бы переселилась в учительскую.
— Ещё бы, — усмехнулся Рон. — Тебе только очки и серьёзный взгляд не хватает.
Моника отмахнулась, наливая себе тыквенного сока, и, кажется, впервые за день позволила себе просто сидеть.
За разговорами и смехом усталость постепенно спала. Гермиона оживлённо строила планы на каникулы, Рон рассуждал о грядущем матче по квиддичу, Гарри больше слушал, чем говорил.
И всё казалось почти нормальным — до того момента, пока взгляд Моники не скользнул к учительскому столу.
— А где профессор Грюм? — вдруг спросила она, нахмурившись.
Золотая четвёрка переглянулась.
Гарри замялся, поставил стакан и тихо сказал:
— Его... не будет.
— В смысле?
Гарри глубоко вдохнул и рассказал. О том, как профессор вызвал его перед ужином. О странных вопросах о Волдеморте и Пожирателях. О признании, что именно он подбросил имя Гарри в Кубок.
О том, как Грюм — не настоящий Грюм — попытался убить его.
И как в последний момент в кабинет ворвались Дамблдор, Макгонагалл и Снейп.
— Они заставили его выпить зелье правды, — закончил Гарри. — И он... превратился. В Барти Крауча младшего.
Моника замерла.
Её рука медленно опустилась, ложка с едой так и осталась висеть в воздухе.
— Барти Крауч... младший? — переспросила она едва слышно. — Но он же... умер в Азкабане.
— Мы тоже так думали, — глухо ответил Гарри.
В зале стало заметно тише. Где-то вдалеке смеялись младшекурсники, но их голоса звучали будто из другого мира.
Моника посмотрела на пустое место за преподавательским столом. Тяжело выдохнула, провела рукой по лицу и тихо сказала:
— Похоже, у этого года слишком много масок.
Молчание за столом длилось недолго.
Рон, будто желая прогнать эту гнетущую тишину, откинулся на спинку стула и, немного криво усмехнувшись, спросил:
— Слушай, а где вообще было это собрание старост? — он прищурился. — Оно случайно не... в той башне?
Гарри с Гермионой моментально повернулись к нему — Рон сказал это слишком нарочито, с той особой интонацией, которой они всегда обозначали их ночные вылазки туда, куда не положено.
Моника хмыкнула, откусила кусочек хлеба и покачала головой:
— Нет, к сожалению, не в той. Всё было в учительской. Бумаги, формальности, никакой романтики.
Рон театрально вздохнул:
— Эх, а я уже подумал, что вы там снова под звёздами заседаете, обсуждаете магические реформы.
— Я бы предпочла, — лениво протянула Моника, опуская взгляд на тарелку. — Но... ты же помнишь ту книгу, которую миссис Пинс прятала в своей каморке?
— «История факультетских традиций»? — уточнила Гермиона, мгновенно насторожившись.
— Именно. — Моника кивнула. — Там сказано, что Башню Старост закрыли. Возможно, навсегда. Но даже в книге не объясняется — почему. Только упоминание про тот самый Полуночный круг.
Гарри нахмурился:
— Полуночный... круг?
— Да, — тихо произнесла она, словно пробуя слова на вкус. — Там были фамилии. Или, скорее, прозвища. «Принц Полукровка». «Серебряный Язык». «Монарх без короны». Но кто они такие — не указано.
Рон поднял бровь:
— Звучит как банда поэтов, а не тёмных волшебников.
Гермиона не ответила — задумчиво уставилась в пространство, подперев щёку рукой.
— Если Башня была закрыта из-за них... значит, они натворили что-то серьёзное. Или... скрыли что-то.
Моника медленно кивнула:
— И, возможно, это всё ещё там.
Они переглянулись.
Взгляд Гарри был серьёзен, Гермионы — горел от любопытства, а Рон уже едва заметно улыбался — так всегда бывало перед их очередным «небольшим приключением».
— Значит, решено, — сказал Гарри. — Узнаем, кто входил в этот Полуночный круг.
— И где хранятся их дневники, — добавила Гермиона.
Моника усмехнулась, поднимая бокал с тыквенным соком:
— А главное — что они прятали так, что даже спустя десятилетия в Хогвартсе это ещё не нашли.
Рон с ухмылкой стукнулся своим бокалом о её.
— Ну что ж, мисс Блэквуд... Похоже, Хогвартс всё ещё не закончил играть с нами в загадки.
— А мы — с ним, — подхватила Моника.
Снаружи за окнами уже темнело. Над замком поднималась привычная, почти уютная тьма. Но где-то глубоко, в сердце Хогвартса, будто что-то тихо шевельнулось — словно старое эхо, дождавшееся, чтобы его снова услышали.
Молчание вновь повисло между ними — не тяжёлое, но какое-то... осмысленное.
За окнами алое солнце уже касалось гор, и Большой зал наполнился тёплым янтарным светом. На мгновение всем стало ясно: всё.
Год закончился.
— Завтра уже разъезжаемся, — тихо сказал Гарри, глядя, как на столах начинают появляться десерты. — Даже не верится.
— Ага, — кивнул Рон. — Гарри — к Сириусу, Гермиона — в мир магглов, я — в Нору...
Он повернулся к Монике и лениво улыбнулся:
— А ты — в свой замок с привидениями.
— В Блэквуд Мэнор, — с усталой гордостью поправила она. — Да, отец ждёт.
Гермиона тихо вздохнула:
— Значит, нашу новую загадку придётся разгадывать на расстоянии.
— Это не страшно, — заметил Гарри. — Мы и с Хорк... — он осёкся, поправился: — с заданиями Турнира справлялись не вместе, а всё равно выходили сухими из воды.
— Сравнил тоже, — фыркнул Рон.
Моника чуть улыбнулась, но взгляд у неё стал задумчивым. Она провела пальцем по краю бокала, словно вычерчивала невидимый узор, и вдруг произнесла:
— Подождите. Башню Старост закрыли... в тысяча девятьсот семьдесят седьмом.
— И? — спросил Гарри.
— А в семьдесят седьмом мой отец заканчивал школу, — Моника подняла на них глаза. — Он был старостой Гриффиндора и старостой школы. Если кто и знает, что там произошло — то именно он.
— Твоё лицо, когда ты поняла, что подсказка лежала под носом, — усмехнулся Рон.
Гарри вдруг оживился:
— Подожди! В это же время учился и Сириус! Он же был на седьмом курсе вместе с твоим отцом.
— И мой отец тогда тоже учился, — вставил Рон. — Артур Уизли, выпуск 1977.
Гермиона расправила плечи, в глазах у неё зажёгся тот самый огонёк исследовательницы:
— Отлично. Три свидетеля эпохи. Три возможных источника правды.
— Слушайте, это даже логично, — заметил Гарри. — Если кто-то из них был связан с Полуночным Кругом или хотя бы слышал о нём — мы узнаем.
Моника кивнула:
— Тогда договорились. После возвращения — пишем.
— Совы? — уточнил Гарри.
— Совы, — подтвердила Гермиона.
— А я, пожалуй, — Моника чуть прищурилась, — воспользуюсь своими орлами. Быстрее, тише и не подслушают.
Рон покачал головой, усмехаясь:
— Конечно. У кого-то совы, у кого-то орлы. У кого-то — дворцы и отцы-аристократы. У кого-то — мама с пирогами и курятник.
— Зато у тебя всегда есть что-то вкуснее, — подколола Моника.
Они рассмеялись. Смех был усталым, но настоящим — тем самым, что звенит, когда позади осталась буря.
А потом все замолчали, каждый в своих мыслях: о доме, о грядущем лете, и о том, что, возможно, Хогвартс ещё не раскрыл им всех своих секретов.
И где-то в глубине замка, за сотнями лестниц и закрытых дверей, старая Башня Старост стояла в тишине.
Ждала.
1995 год, 27 мая, 14:21
На следующий день Хогвартс медленно пустел.
Совушки кружили над башнями, последняя тележка с багажом гремела по платформе, а на лужайках уже не слышно было детских голосов.
Лето начиналось.
Летучая машина семейства Блэквуд мчалась над Англией — лёгкая, серебристая, с тихим урчанием чармоторчика. Сквозь окно мелькали поля, леса, крошечные деревушки, и солнце в небе отражалось в зеркальной отделке капота.
Моника сидела на переднем пассажирском сидении, подперев щёку рукой. Ветер трепал пряди её волос, и где-то вдалеке уже виднелись знакомые очертания Блэквуд Мэнора.
Но мысли были далеко — в Хогвартсе, за длинным столом Гриффиндора, где они с друзьями обсуждали Полуночный круг.
— Пап, — вдруг сказала она, не отрывая взгляда от облаков, — а ты ведь в семьдесят седьмом был старостой?
Локлен перевёл взгляд с дороги на дочь, чуть приподнял бровь и мягко усмехнулся:
— Был. И даже сразу двух — староста Гриффиндора и школы. Тогда так можно было. Не знаю, как я не поседел от всех этих отчётов.
Моника хмыкнула:
— Значит, ты точно должен знать про Башню Старост.
Локлен слегка напрягся — едва заметно. Даже его пальцы, лежащие на руле, чуть дрогнули, но лицо осталось спокойным.
— Знал, конечно, — отозвался он небрежно. — А ты откуда?
— От миссис Пинс, — ответила Моника. — Точнее, из её каморки. Она прятала там одну книгу, и однажды я... хм... взяла её почитать.
Локлен прищурился:
— Взяла, значит.
— С разрешения обстоятельств, — усмехнулась она. — Книга называлась «Тёмная история Хогвартса». Там было написано про Башню и про некий Полуночный Круг. Говорилось, что именно из-за них башню закрыли.
Локлен тихо сглотнул.
На мгновение в салоне стало тихо — только шум ветра и редкое потрескивание магических кристаллов в приборной панели.
— Это был мой седьмой курс, — наконец произнёс он. — Я тогда тонул в экзаменах, ЖАБА, отчёты, факультетские списки... Но кое-что помню. Легенду, ходившую по школе.
Он на секунду задумался, потом продолжил — уже чуть тише:
— В один из светлых дней... башня открылась. Без причины. Просто бах — и двери вылетели с петель. Изнутри вырвалось нечто. Чёрный сгусток, похожий на дым, но с человеческим силуэтом. Не дементор, нет. Это было другое. Оно питалось не счастливыми воспоминаниями — а страхом. Влезало в разум и вытягивало из человека всё, чего он боится.
Моника чуть прищурилась, задумчиво спросила:
— А что плохого в том, что оно питалось страхами? Если человек ничего не боится — его же ничего не остановит. Значит, он непобедим.
Локлен покосился на неё, потом коротко усмехнулся — не насмешливо, а с неким отцовским теплом.
— Мо, страх — это не слабость. Он движет нами. Без страха умереть, мы бы все давно погибли. Страх — часть инстинкта самосохранения. Он держит нас живыми.
Моника кивнула, глядя в окно.
Поля сменялись горами, облака медленно плыли мимо, и в отражении стекла её глаза были задумчивы, как у человека, который только что услышал больше, чем хотел.
Локлен выдохнул — почти незаметно, так, чтобы она не услышала.
И, глядя на дорогу, подумал:
«Не думал, что умею так правдоподобно врать на ходу...»
1995 год, 26 мая, 19:11
Домашние эльфы шуршали между кресел, ставя на стол серебряные блюда и фарфоровые тарелки. Запах розмарина и запечённого фазана витал в воздухе, но за столом царила тишина — такая, что даже стук ложек о фарфор казался криком.
Моника сидела напротив матери, ровно, как учили когда-то в той школе для благородных девиц, но спина ныла от напряжения. Она смотрела на Саванну — ту, что могла бы быть идеалом утончённости: платье цвета шампанского, безупречная осанка, прядь волос, выбившаяся из идеальной причёски. И ни одной эмоции.
— Мам, — начала Моника негромко. — Я спасла парня во время Турнира Трёх Волшебников.
Саванна не подняла глаз. Только вилкой поддела фасоль.
Ответил Локлен, растерянно улыбаясь:
— Правда? И кто же это был? Гарри? Я видел в газетах, что участников было четверо...
Моника не повернула головы. Только смотрела на мать, будто надеясь поймать хоть малейшее движение.
— Мам, — повторила она. — Я старостой факультета стала.
Пауза.
— Мам, я стала королевой Святочного бала...
— Мам...
Тишина. Лишь тиканье старых часов в углу.
Локлен молчал. Пальцы на его бокале дрожали, но он даже не пытался вмешаться.
Прошло, может, десять минут. Моника не съела ни кусочка. Потом медленно, будто через силу, отодвинула стул — звук скрежета пронзил тишину.
— Спасибо за ужин, — тихо сказала она. — Спокойной ночи.
Моника вышла из зала, и двери за ней мягко закрылись.
В тишине раздалось только тиканье часов и тихий звук дыхания — Локлен смотрел на жену, не решаясь ни слова сказать.
Саванна сидела неподвижно, словно статуя из слоновой кости. Минуту. Вторую. Третью.
Потом — словно кто-то сломал внутри неё тонкий механизм — она дрогнула, опустила вилку и закрыла лицо ладонями.
Из-под пальцев вырвался сдавленный всхлип. Один. Второй.
А потом — рыдание. Беззвучное, но тяжёлое, как будто рвало изнутри.
— Я не могу, Лок, — выдохнула она сквозь слёзы. — Я не могу пересилить себя.
Голос дрожал, словно давно не использовался для слов, а только для вздохов.
— Я люблю её. Но тебя... — она сжала ладони сильнее, не поднимая головы, — тебя я люблю больше.
Пауза.
— Я никогда не смогу стать сильнее этой ревности.
Локлен не двинулся. Только сжал пальцы в кулак под столом — крепко, до белизны.
Он мог быть мастером дипломатии, переговоров, древней магии рода, но сейчас — он был просто мужчиной, который не знает, как спасти обеих.
1995 год, 26 мая, 20:22
Комната Моники была освещена лишь мягким светом настольной лампы. На письменном столе — пергаменты, чернильница, пара засохших перьев и раскрытая книга о древней магии родов.
Она взяла свежий лист и начала писать:
«Гарри,
я спросила у отца о Полуночном Круге и башне старост. Он сказал, что сам Круг ему не знаком, но он помнит, что один из его участников создал существо — противоположность дементору.
Оно питалось не счастливыми воспоминаниями, а страхами, вырывая их из человеческого сознания.
Больше он ничего не сказал. Думаю, не всё помнит... или не хочет вспоминать.
Напиши об этом Рону и Гермионе, ладно? У меня сейчас нет времени писать несколько писем — отчёты, списки, дела... как обычно.
Береги себя,
М.»
Она перечитала письмо, склонив голову набок, и, удовлетворённо кивнув, сложила пергамент.
— Чикаго, — позвала она негромко.
Из тени, будто сотканной из ветра, появился орёл — огромный, чёрный, с янтарными глазами. Он мягко ступил на подоконник, расправив крылья.
Моника аккуратно привязала письмо к его лапе и сказала:
— Лети к Гарри. В дом Блэков.
Орёл кивнул — словно понял каждое слово, — и исчез в сером мареве тумана, растворившись в надвигающейся грозе.
Моника долго ещё стояла у окна. Капли дождя начинали стучать по стеклу, воздух гудел от электричества.
Она смотрела, как небо темнеет, и думала:
«Пророчество "девять из девяти"... кто они, эти наследники Дракулы? И где вторая часть пророчества?
Кто входил в Полуночный Круг? Где их дневники?..
А ещё Волдеморт... Пожиратели... Даже теперь они — тени без лиц...»
Она провела рукой по лбу и устало усмехнулась:
— А ведь я ещё и модель, и певица... — пробормотала вполголоса. — Как я вообще всё успеваю?..
За окном сверкнула молния, освещая комнату холодным серебром.
В этом всполохе Моника выглядела почти как из старого портрета — юная, бледная, с усталостью, которую носят только те, кто знает слишком