«Хотела.. и тогда, и сейчас.»
1994 год, 13 ноября, 19:21
Коридор перед Большим залом шумел и жил своей жизнью: чёрные мантии мелькали, шаги гулко отдавались в камне, кто-то смеялся, кто-то переговаривался. На фоне всей этой беготни три фигуры выглядели странно неподвижными. Гарри, Рон и Гермиона стояли, словно собирались с духом.
Моника заметила их ещё издалека. Она шла неторопливо, держа руки в карманах мантии, и её шаги звучали громче, чем хотелось бы.
Первым заговорил Гарри, будто слова у него горели на языке:
— Моника... мы хотели извиниться. — Он замялся, глядя прямо ей в глаза. — Я был неправ.
— Мы все были, — добавила Гермиона. Голос у неё был твёрдый, но глаза предательски блестели. Казалось, она выучила это извинение наизусть, и только что решилась произнести.
Рон почесал затылок, бочком переминаясь с ноги на ногу:
— Ну... ты же знаешь, я иногда полный осёл. В общем... прости?
Толпа вокруг шла дальше — никто не замечал этой сцены. А для них троих всё будто замедлилось.
Моника остановилась напротив. Молчала. Лицо её было спокойным, почти холодным, но внутри пульсировало то самое чувство — тонкая смесь горечи и облегчения. Она выдержала паузу нарочно: чтобы они прочувствовали момент.
И наконец, коротко кивнула.
— Ладно. — В её голосе не было ни тепла, ни колкости, просто факт. — Считаем, что я вас простила. Но на будущее... думайте головой, прежде чем судить.
Гермиона первой шагнула к ней и крепко обняла. Гарри виновато улыбнулся, а Рон выдохнул так шумно, будто сбросил камень с груди.
И именно тогда, сквозь толпу, Моника заметила его.
Драко.
Он стоял чуть в стороне, руки в карманах, ровная осанка, спокойный взгляд. Никаких драм, никаких театральных жестов. Только лёгкий кивок.
«Твоё решение. Но будь начеку.»
Моника едва заметно усмехнулась, не сводя с него глаз.
⸻
В Большом зале царила праздничная суета. Огромные своды отражали свет сотен свечей, парящих под потолком. Блюда появлялись и исчезали на длинных столах, запах тыквенного пирога смешивался с жареной индейкой и пряностями.
Но как только за преподавательским столом поднялся Дамблдор, шум мгновенно стих. Его голубые глаза сверкали весёлым огоньком.
— Друзья мои! — начал он, разводя руки так, будто собирался заключить в объятия весь зал. — В этом году у нас особое событие. Хогвартс станет свидетелем... Святочного бала.
По залу прокатился взрыв восторженного гула. Хаффлпаффы хлопали друг друга по плечам, слизеринцы обменивались понимающими ухмылками, за столом Рейвенкло кто-то тут же вытащил перо и стал записывать детали.
— Бал состоится в канун Рождества, — продолжил директор, явно наслаждаясь всеобщим переполохом. — И, как того требует традиция, каждый должен... — он сделал паузу, взглянув на МакГонагалл, — ...уметь танцевать вальс.
— Совершенно верно, — вмешалась Минерва, и её голос, строгий и чёткий, разрезал воздух, как нож. — После уроков трансфигурации я буду вести практику по танцам. И я ожидаю видеть всех без исключения.
Столы тут же ожили. Кто-то нервно засмеялся, кто-то зашептался о «приглашениях», а некоторые, наоборот, сжались, уже предвкушая позор на танцполе.
Моника, не торопясь, налила себе тыквенного сока и оглядела зал. Её глаза скользнули через стол Гриффиндора — и остановились на Драко.
Он смотрел прямо на неё, дерзко и спокойно.
Не нужно было слов. По выражению лица, по этой чуть хищной улыбке было ясно: вопрос о том, кто с кем пойдёт, уже решён.
Моника чуть приподняла бокал и сделала вид, что пьёт. Драко, сидя среди слизеринцев, склонил голову, будто принимая вызов.
— Смотри, — шепнул Рон Гарри, кивая в сторону Моники и Малфоя. — Уверен, он уже пригласил её.
— Скорее наоборот, — тихо заметила Гермиона, пристально следя за ними. — Они просто... знают.
Моника уловила этот шёпот. И, судя по тому, как уголок губ Драко дрогнул, он тоже.
Свечи над залом дрожали, отражаясь в её бокале. В воздухе витало предвкушение праздника, в котором переплетаются интриги, ревность и тайные обещания.
1994 год, 14 ноября, 12:34
На следующий день Большой зал не узнать.
Столы и стулья исчезли, оставив пространство пустым и торжественным. Пол, блестящий от магии, отражал свет сотен свечей, парящих под потолком. Их огоньки колыхались в такт сквознякам, будто тоже готовились к танцу.
Ученики Хогвартса, Дурмстранга и Шармбатона стояли вдоль стен, перешёптывались и переглядывались. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то пытался шутить, чтобы скрыть нервозность. В воздухе витало чувство предстоящего испытания.
В центре зала появилась строгая, величественная фигура профессора МакГонагалл. Скрестив руки за спиной, она окинула зал таким взглядом, что даже самые уверенные притихли.
— Святочный бал, — её голос звенел чётко, будто каждый слог был отчеканен, — это не просто вечеринка. Это традиция, которая требует уважения. Это умение держать себя с достоинством, умение показать культуру, воспитание. Но главное... — она сделала короткую паузу, и в зале повисла тишина, — бал — это танец.
Монотонный шум за спинами учеников стих. Несколько девчонок из Бобатона томно вздохнули. Кто-то из Гриффиндора фыркнул, но тут же осёкся.
Моника стояла рядом с Гермионой и, чуть склонившись, лениво шепнула:
— Сейчас скажет «бал — это символ».
Гермиона сдавленно прыснула, но прикрыла рот рукой.
Взгляд МакГонагалл скользнул по залу так, что у многих по спине пробежал холодок.
— Кто из вас уже умеет танцевать вальс? — сухо спросила она.
На мгновение никто не решился. Потом несколько рук поднялись неуверенно. Среди них — рука Моники, поднятая почти лениво, будто для неё это ничего особенного.
И как назло, именно её профессор заметила первой.
— Мисс Блэквуд, пожалуйста, выйдите в центр зала, — сказала МакГонагалл.
Шёпот пронёсся по рядам. Все головы повернулись за Моникой. Она закатила глаза, бросила на Гермиону взгляд «вот зачем я руку подняла?» и двинулась вперёд. На каменном полу её шаги звучали особенно звонко.
Моника остановилась посреди зала, скрестив руки на груди.
— Думаю, вы понимаете, — продолжила Минерва, — что двумя девушками мы не сможем показать пример. — Её взгляд метнулся к рядам учеников. — Кто из молодых людей владеет вальсом?
В зале поднялись две руки почти одновременно.
— Я, — уверенно заявил Драко Малфой, взгляд его был прикован к Монике.
— И я, — сдержанно произнёс Николас Филат, высокий ученик Дурмстранга, с лёгким акцентом и холодной уверенностью.
Гул усилился. Слизеринцы оживлённо зашептались, девушки из Шармбатона заулыбались, а кто-то даже тихо присвистнул. В воздухе словно возник невидимый ток — дуэль началась ещё до того, как кто-то сделал шаг.
Минерва задумчиво посмотрела на обоих.
— Хорошо. — Она выпрямилась, подбородок поднят. — У нас два претендента. Я сама выберу.
В зале повисла пауза, напряжённая и липкая. Моника внутренне поморщилась: только не сцена «сделайте выбор» при всём зале.
МакГонагалл окинула взглядом Драко и Николаса. Один — блондин с аристократическим холодом в глазах, другой — высокий, почти воинственный, из Дурмстранга. Она будто прикидывала: какой пример будет лучше.
И наконец произнесла:
— Мистер Малфой. Встаньте рядом с мисс Блэквуд.
По залу прокатилась волна шёпота. У слизеринцев мелькнули довольные ухмылки, а у Николаса губы дрогнули в едва заметной усмешке — скорее вызов, чем разочарование.
Драко вышел в центр уверенным шагом, будто знал, что всё закончится именно так. Он слегка склонил голову к Монике и тихо, так, чтобы слышала только она, произнёс:
— Похоже, нам снова повезло.
Она в ответ изогнула бровь, не сводя глаз.
— Тебе или мне?
МакГонагалл, хлопнув в ладони, тут же вернула внимание к делу:
— Встаньте в позицию. Ученики, смотрите внимательно.
Все взгляды устремились на них.
И пока Драко протянул руку Монике, а та нехотя вложила свою, свечи под потолком колыхнулись, отражаясь в отполированном полу, как будто сам Хогвартс затаил дыхание.
Минерва выпрямилась, словно дирижёр перед оркестром.
— Музыку! — скомандовала она, вскинув руку.
Из тени сбоку, где всё это время скромно стоял профессор Флитвик, вспорхнула его миниатюрная фигура. Он деловито достал виниловую пластинку и бережно опустил её на старый, но изящный граммофон. Игла мягко коснулась пластинки, и зал наполнили первые бархатные аккорды.
Тонкая мелодия заструилась по воздуху, будто соткалась из дыма свечей. Музыка была странной, гипнотической, с ритмом, в котором смешивались восточный орнамент и британская меланхолия.
— Golden Brown... — промелькнуло в голове у Моники.
Она замерла на миг, вслушиваясь, и её глаза блеснули чем-то очень личным. Она наклонилась чуть ближе к Драко, чтобы никто не услышал, и прошептала:
— Это песня про мою бабушку.
Драко чуть приподнял бровь, не отпуская её руки.
— Правда?
— Угу, — уголок её губ дрогнул в странной улыбке. — В двадцать лет она была моделью Британии. Люси Голдебраун. Слышишь? Golden Brown.
Драко задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем следовало бы, будто видел перед собой не только девушку, но и отражение целой династии, скрытой за её словами.
— Тогда танец точно будет легендарным, — тихо ответил он, и это прозвучало скорее как обещание, чем как шутка.
Вокруг них ученики шумно переговаривались, кто-то смеялся, кто-то толкал локтями соседа, но стоило им сделать первые шаги, зал постепенно стих.
Свечи под потолком дрогнули, и даже стены Хогвартса будто вслушивались в эту странную, чарующую музыку, где реальность и воспоминания переплетались в каждом аккорде.
Пара сделала первые шаги.
— Квадрат, — с лёгким нажимом произнесла профессор для остальных. — Левую ногу в сторону... возвращаемся... смена партнёра.
Ученики пытались повторять, но всё внимание было приковано к Монике и Драко. Их движения были синхронными, словно они репетировали заранее: он вёл уверенно, но мягко, она отвечала ему точностью и грацией.
— Тройной шаг... вот так. Раз-два-три, — продолжала вслух Минерва.
В её голове же звучали совсем другие слова: "Они чувствуют музыку, как будто дышат ею. Это редкость... Удивительно гармоничная пара."
Драко легко повёл Монику в поворот, и ткань её мантии описала круг в воздухе. Она на миг приподняла подбородок, глаза блеснули, а он поймал этот взгляд с такой серьёзностью, что даже музыка словно усилилась.
— Поворот с пересечением, — чётко комментировала профессор. — Следите за ногами, не спутывайтесь.
Но мысли её ускользали: "Как они держатся... будто выросли вместе. Если бы остальные хотя бы наполовину так старались."
Последний аккорд стих. Пара остановилась, едва дыша, но не выпуская рук. По залу разнёсся тихий, удивлённый гул учеников.
Минерва выдержала паузу, затем сухо кивнула:
— Пример достойный. Остальные — повторить.
И только в глубине души она отметила: "Малфой и Блэквуд... возможно, им суждено танцевать вместе не только на уроке."
Музыка стихла. Драко аккуратно отпустил Монику, сделав классический поклон. Она чуть склонила голову в ответ, идеально выдержав паузу.
— Прекрасно, — произнесла Макгонагалл, но вместо того чтобы отпустить учеников, повернулась к Монике. — Мисс Блэквуд, вы, я полагаю, разбираетесь в этикете. Скажите, как юная леди должна завершить танец?
Моника на миг приподняла подбородок, будто собираясь прочитать лекцию.
— Если танец понравился, — её голос прозвучал уверенно, — девушка слегка склоняет голову и отвечает поклоном партнёру. Это знак уважения и признательности.
— Верно, — сухо кивнула профессор. — А если, скажем... танец не пришёлся по душе?
Тут в уголках губ Моники мелькнула тень усмешки.
— Тогда, — она с лёгким вызовом посмотрела прямо в глаза профессору, — леди просто стоит. Не кланяется в ответ. Это очень красноречивее любых слов.
По залу пробежал смешок, кто-то зашикал. Макгонагалл подняла бровь.
— И это всё?
— В крайних случаях, — спокойно добавила Моника, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, — можно дать пощёчину. Для профилактики.
Зал взорвался сдавленными смешками. Даже пара старшекурсников не удержалась и прыснула.
Макгонагалл сжала губы в тонкую линию, но в её глазах мелькнула искра — смесь укоризны и восхищения.
— Ну что ж... оригинально, мисс Блэквуд. Но надеюсь, все поняли: мы говорим о танцевальном этикете, а не дуэльном искусстве.
Драко, стоящий рядом, изогнул бровь и едва заметно ухмыльнулся, явно наслаждаясь этим зрелищем.
1994 год, 14 ноября, 22:16
Комната была наполнена мягким светом камина и чуть слышным потрескиванием углей. Гермиона лежала на кровати Моники, облокотившись на подушки и раскладывая книги по парам — просто чтобы занять руки, пока они болтали. Моника же беззаботно лежала на животе, разглядывая потолок и что-то лениво рассказывая про уроки.
Вдруг створка окна чуть дрогнула, и в проёме оказался силуэт орла. Гермиона вскинула голову и улыбнулась:
— Чикаго! Я его помню ещё с первого курса. — Она приподнялась, протягивая руку.
Орел величественно вошёл, опустив на подоконник мощные когти. В его клюве блестел аккуратный свёрток, перевязанный лентой.
— Ну здравствуй, красавец, — Моника поднялась с кровати, и Чикаго с лёгким взмахом крыльев шагнул ближе, доверчиво протянув ей письмо. Она осторожно взяла свёрток, а орёл устроился рядом, будто это был его личный насест.
Моника присела обратно на кровать и, прищурившись, развернула письмо.
— Это от отца, — сказала она Гермионе и начала читать вслух.
Голос её стал мягче, теплее, словно с каждой строчкой она слышала Локлена рядом:
— «Моя дорогая Моника,
Я слышал, что скоро в Хогвартсе состоится Святочный бал. Скажи, уже ли тебя кто-то пригласил? И знаешь ли ты, какие вальсы прозвучат? Мне очень любопытно, ведь твоя бабушка в своё время любила танцевать именно под старые классические композиции...»
Моника сглотнула, улыбнувшись, но быстро перевела взгляд на Гермиону, чтобы скрыть легкую растерянность.
— «Если тебе понадобится платье, то наши эльфы-швеи всегда готовы. Опиши им фасон или, как ты любишь, нарисуй. Я уверен, они создадут лучшее платье во всем Хогвартсе. Береги себя, моя девочка. Всегда твой — отец.»
С этими словами она замолчала, письмо дрогнуло в её руках.
— Он такой заботливый, — прошептала Гермиона с улыбкой. — Ты ведь счастлива, что у тебя есть такие отношения с отцом?
Моника не ответила сразу. Она медленно свернула письмо и прижала его к груди. В глазах её мелькнуло то самое выражение, когда мыслей слишком много и все они слишком острые.
— Знаешь, — выдохнула она наконец, — я не могу рассказать ему правду.
— Про что именно? — осторожно спросила Гермиона.
— Про всё. Про то, что я иду на бал с Малфоем... — Моника прикрыла глаза, будто само имя было тяжёлым признанием. — И про то, что я... — она стиснула зубы и уткнулась в подушку, голос звучал глухо, — что я целовалась с ним.
Гермиона села прямо.
— Ты серьёзно? Малфой?!
Моника резко подняла голову.
— Именно поэтому я не могу сказать отцу. Не потому что это бал, не потому что я была чуть пьяна... А потому что во всех этих случаях фигурирует один и тот же человек. Малфой. — Последнее слово она почти выдохнула, с каким-то странным, нервным смехом.
Гермиона ошарашенно смотрела на неё, а Чикаго за спиной расправил крылья, будто тоже отреагировал на напряжение в комнате.
Гермиона пару секунд просто сидела молча, уставившись на Монику так, будто та призналась в том, что продала душу дьяволу. Потом резко подалась вперёд:
— Как это произошло? — в её голосе зазвучало то самое любопытство, от которого даже библиотечные тайны не могли укрыться. — Где? Когда? И... — она слегка понизила голос, — как?
— Гермиона! — Моника прикрыла лицо подушкой, голос её звучал глухо. — Не могу я вот так просто рассказывать...
— Можешь и будешь, — твёрдо заявила Гермиона и отобрала у неё подушку. — Это твой первый поцелуй, Моника! Ты должна поделиться.
Моника закатила глаза и рухнула обратно на кровать, натянув одеяло до подбородка.
— Ну... это было... на вечеринке, — пробормотала она, кусая губу. — Помнишь, как все начали расходиться? Вот... тогда.
Гермиона распахнула глаза ещё шире.
— Подожди... на той вечеринке? — она сразу понизила голос, заговорщицки наклонившись ближе. — То есть прямо в толпе?
— Не совсем... — Моника прикрыла лицо рукой, а затем, собравшись, села и заговорила чуть увереннее: — Он... мы просто разговаривали. И потом... это как-то само вышло.
Гермиона медленно моргнула, явно не удовлетворённая.
— Как именно — само вышло?
Моника застонала и снова уткнулась лицом в подушку.
— Гермиона, ты невыносимая!.. Он сначала посмотрел на меня... слишком близко. А потом... я даже не успела подумать.
Она зарылась глубже, и её слова прозвучали почти неслышно:
— Он поцеловал меня.
Гермиона прикрыла рот рукой, глаза загорелись восторгом.
— И?
— И что?! — Моника высунулась из-под подушки, уставившись на неё с отчаянием. — Это был мой первый поцелуй! Я понятия не имела, что делать!
Щёки её вспыхнули, и она снова спряталась.
— Я стояла как дура, а потом... потом всё-таки ответила. Но это же был Малфой, Гермиона! Малфой! — голос её снова дрогнул между смехом и паникой.
Гермиона прижала ладонь к сердцу, её вид был смесью шока и скрытой радости за подругу.
— Но... тебе понравилось?
Моника замерла. Её пальцы судорожно вцепились в подушку. И после долгой паузы, сдавленным голосом она прошептала:
— Да.
Гермиона выронила книгу, которая лежала у неё в руках, и с открытым ртом посмотрела на Монику.
Гермиона прижала ладонь к сердцу, глаза сияли неистовством любопытства.
— А он поцеловал... мягко или резко? — спросила она, наклонившись ещё ближе, словно уже стояла на пороге раскрытия великой тайны.
Моника мгновенно почувствовала, как по щекам пробежала волна тепла. Она схватила ближайшую подушку и буквально уткнулась в неё, поглотив лицо тканью. Её плечи дрожали, будто она хотела раствориться в самой подушке.
— Гермиона! — голос её звучал приглушённо, почти сквозь ткань. — Я... я не могу...
Но Гермиона только сжала глаза от удовольствия, как маленькая детективша, ловящая каждую крупицу правды.
— Моника! Это твой первый поцелуй! Расскажи!
Моника вдруг всхлипнула смешком, приглушённым под подушкой, и чуть сдвинула её, чтобы шепотом пробормотать:
— Мягко... и... и резко... одновременно...
Гермиона чуть отскочила назад, поражённая:
— Что значит «одновременно»?!
Моника снова уткнулась лицом в подушку, краснея от макушки до плеч:
— Это мой первый поцелуй! Я понятия не имела, что делать, я была растеряна... и... и... — она запнулась, слышался лёгкий смешок сквозь ткань, — просто... это было... неожиданно.
Гермиона, не выдержав, громко рассмеялась, почти хлопая в ладоши:
— Моника! Я люблю твою жизнь! Это же идеально!
А Моника лишь глубже уткнулась в подушку, прижимая её к себе и проклиная свой возраст, свою неловкость и, конечно, Малфоя.
Моника лишь только успела глубоко вдохнуть и прижать подушку, будто в ней можно было спрятаться от всего мира. Сердце постепенно переставало бешено колотиться, и она подумала, что вот теперь — наконец, можно перевести дух.
Но Гермиона, словно хищник, не дала ей расслабиться. Она резко наклонилась к уху Моники и тихо, но с явной искрой озорства прошептала:
— А он поцеловал... несколько раз или один?
Моника буквально подпрыгнула от неожиданности. Лицо моментально окрасилось алым, щеки пылали, а волосы словно встали дыбом от стыда. Она с трудом проглотила комок в горле и, едва слышно, пробормотала:
— Несколько...
Но Гермиона, словно мгновенно подстроившаяся под частоту смущения подруги, тут же резко выпалила:
— СКОЛЬКО ИМЕННО?!
Моника замерла. Сердце бешено забилось, краснота на щеках взмыла до ушей. Она крепче сжала подушку, почти утопая в ней, и только смогла пробормотать:
— Гермиона... ну... несколько... не больше трёх...
— Три?! — глаза Гермионы расширились, а голос звучал как при взрыве фейерверка. — ТРИ?!
Моника вновь уткнулась лицом в подушку, тихо посмеиваясь сквозь смущение. Её плечи дрожали, а ещё сильнее — внутреннее ощущение неловкости.
— Дааа... — прошептала она, — но это был первый раз...
Гермиона слегка откинулась, прикрыв рот рукой, и едва не рассмеялась, сдерживая смех, чтобы не разбудить остальных девочек в комнате.
— Ох, Моника... — тихо пробормотала она, едва сдерживаясь, — я даже не знаю, как ты это пережила.
Моника лишь глубже уткнулась в подушку, ощущая одновременно стыд, тепло и странную сладкую ноту счастья.
— Так, — Гермиона скрестила руки на груди и придвинулась ближе, как настоящий следователь. — Начнём по порядку. Ты сказала «несколько раз». Но как это всё началось?
Моника сжала подушку, будто это был её единственный спасательный круг. Она упрямо смотрела в сторону, в пол, в потолок — куда угодно, только не на глаза Гермионе.
— Ну... он... сначала... за талию взял... — слова прозвучали почти шёпотом, а щёки её вспыхнули огнём.
Гермиона приподняла бровь, губы дрогнули от сдерживаемой улыбки.
— За талию... — повторила она, делая вид, что записывает в воображаемую тетрадь. — Продолжай.
— Потом... — Моника куснула губу, отворачиваясь, — он смотрел мне в глаза. Так... слишком близко... — она резко закрыла лицо ладонями. — Гермиона, я сейчас умру от стыда.
— Не умрёшь, — парировала Гермиона, с горящими от любопытства глазами. — А дальше?
Моника глубоко вдохнула, будто собираясь прыгнуть в холодную воду, и быстро выпалила:
— Потом, во время поцелуя... ну... он за затылок держал...
Она сразу же опустила голову, волосы упали вперёд, скрывая лицо, но этого было мало — щеки всё равно светились алым.
Гермиона округлила глаза, чуть не подпрыгнула.
— Что?! — прошипела она, почти хлопнув ладонью по одеялу. — За затылок?!
Моника закрылась руками и тихо пробормотала сквозь пальцы:
— Гермиона, перестань смотреть на меня так, будто я преступление совершила...
Гермиона откинулась на подушки, прикрыла рот ладонью и начала давиться смехом.
— Нет, ну это просто невероятно... Малфой! Малфой держал тебя за затылок и целовал несколько раз!
Моника рухнула обратно на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Её голос звучал глухо, приглушённо:
— Я ненавижу тебя за этот допрос...
— А я люблю тебя за такие истории, — со счастливым смешком выдохнула Гермиона.
Гермиона чуть наклонилась, глаза блестят от любопытства, а губы искривились в той самой озорной полуулыбке, что Моника уже знала слишком хорошо.
— А... — она слегка понизила голос, почти шепотом, — а ты бы хотела еще? Тогда... или сейчас?
Моника замерла. Сердце бешено колотилось, ладони сжали подушку так, что ткань скрипнула. Внутри всё перевернулось от стыда и смущения, но в глазах вспыхнуло что-то ещё — смесь смущения, волнения и, черт возьми, сладкой... желания.
Она резко схватила ближайшую подушку и с силой швырнула её в Гермиону, почти попав прямо в грудь.
— Гермиона!!! — прокричала она, а из-за смущения её голос дрожал.
Гермиона отшатнулась, едва не падая назад от неожиданности, а Моника, всё ещё краснея до кончиков ушей, тихо, но отчётливо пробормотала:
— Хотела... И тогда... и сейчас...
На секунду в комнате воцарилась тишина. Гермиона застыла с открытым ртом, а Моника сидела, уткнувшись в подушку, всё ещё чувствуя, как кровь пылает по щекам.
Чикаго, который всё это время гордо сидел на подоконнике, слегка взмахнул крыльями, будто одобрил признание, и мягко потряс головой, словно говорил: «Вот, наконец-то она сама себе призналась».
Гермиона наконец рассмеялась, тихо, но искренне, слегка потрепав Монику по плечу:
— Ох, Блэквуд... ты просто чудо.
Моника снова уткнулась в подушку, но на этот раз её губы из-под ткани слегка улыбнулись.