Dirty Monica.
1992 год, 20 декабря, 07:34
Декабрь в Хогвартсе никогда не был просто месяцем — это было волшебство, разлитое в воздухе. Где-то между пылающими каминами, гирляндами из омелы и кружевным инеем на окнах коридоров зарождалось настоящее чувство чуда.
Прошла всего месяц с того дня, как Золотая четвёрка открыла Тайную комнату. Спасённая Джинни, ещё бледная, но уже улыбающаяся, не отходила от Рона. Все разговоры в замке сводились к Монике, Гарри, Гермионе и Рону — ученики разных факультетов останавливали их в коридорах, пожимали руки, благодарили, а некоторые даже пытались подарить шоколадных лягушек или домашние пирожки.
Утро 20 декабря было особенно тихим — не потому, что в замке было меньше шума, а потому что снег, выпавший ночью, приглушил каждый звук. Сквозь окна Большого зала проникал голубоватый свет зимнего неба, отражённый от белоснежных сугробов. Столы были украшены веточками остролиста, а потолок переливался мягким снежным светом, как будто над головами гостей шёл волшебный, нескончаемый снегопад.
Моника сидела за гриффиндорским столом, облокотившись щекой на ладонь и рассеянно размешивая в кружке какао зефирки, которые упрямо не хотели тонуть. Гарри и Гермиона что-то обсуждали, склонясь друг к другу, а Рон жевал третий тост с джемом и выглядел так, будто обдумывает очень важное решение.
— Ну... эй, народ, — начал он неуверенно, но с какой-то особой теплотой. — Я тут с мамой списывался... Она спросила, не хотите ли вы все встретить Новый год у нас, в Норе? Ну, типа... всей нашей четвёркой.
Моника подняла брови. Гарри чуть не пролил сок. Гермиона расплылась в такой улыбке, будто это было лучшее предложение в её жизни.
— Серьёзно? — спросила Моника, и в её голосе прозвучала искренняя радость, которую она редко позволяла себе показывать. — У вас можно остаться? Всей компанией?
— Мама говорит: "Пусть приедут хоть все гриффиндорцы, я накормлю", — с гордостью процитировал Рон, пожав плечами.
— Я за! — воскликнул Гарри, сжав кулаки. — Нора — это лучшее место на Земле. Ну, после Хогвартса, может быть.
Гермиона уже начала составлять список, кого и как нужно предупредить, как зачаровать вещи, что упаковать, и — конечно же — сколько книг можно уместить в дорожный сундук.
А Моника... Моника не сразу нашлась, что сказать. Её грудь сжалась от волнения. Это был не просто Новый год — это было приглашение в настоящую семью. В дом, где пахнет пирогами и хохотом. Где у каждого есть место за столом. Где, быть может, на одну ночь, на одно утро она сможет притвориться, что у неё тоже есть мама, что кто-то заботится... по-настоящему.
Она улыбнулась — нежно, чуть печально, но с искренним теплом:
— Я с удовольствием... Спасибо, Рон.
Тот покраснел, будто не ожидал, что его слова могут кого-то так тронуть. И быстро отвёл глаза, уткнувшись в свой четвёртый тост.
Пока они выходили из зала, на улице тихо падал снег. Белые хлопья цеплялись за волосы Моники и таяли, словно поцелуи. Гарри засмеялся, когда она подкинула немного снега вверх, и закружилась под ним, как маленькая ведьмочка в празднике, которого не знала раньше.
— Слэй, снежная королева! — выкрикнул Рон с усмешкой, наблюдая за тем, как она кружится в мантии, будто героиня сказки. И хотя он не знал значения этого слова, его тон был предельно восторженным.
Моника рассмеялась в ответ. Её голос, звенящий и лёгкий, отразился в заснеженных стенах Хогвартса и рассыпался в воздухе, как снег на ладони.
Впереди был Новый год. И у неё — были они.
1992 год, 24 декабря, 17:39
Вечер выдался особенно тихим. Девочки ушли кто на прогулку, кто на ужин, а кто-то — в библиотеку. Моника осталась одна в комнате, и редкое уединение окутало её мягким покоем, словно пушистый плед.
Огонёк в камине отбрасывал на стены колеблющиеся тени, в окне медленно кружились снежинки, а тишину нарушал только лёгкий скрип пера. Сидя у стола, в своей любимой вязаной кофте и шерстяных носках, Моника размышляла, потирая виски.
На её пергаменте уже была начата фраза:
«Папа, мне нужно немного денег. Не для себя, честно. Я хочу купить подарки на Новый год...»
Она наклонилась ближе и, намочив перо, продолжила аккуратным почерком:
Миссис Уизли я думаю подарить волшебную книгу рецептов. Не простую — та книга рассказывает, как готовить каждый рецепт, сама диктует процесс, а иногда даже может поболтать о чём-то милом. Мне кажется, ей понравится — она всегда такая заботливая.
Мистеру Уизли — красивую, дорогую мантию. Снаружи простую, тёмную, как он любит, а внутри — с вышивкой оранжевыми нитками. Он ведь обожает необычные детали, хоть и не признаётся.
Перси хочу подарить волшебное перо, которое само записывает слова под диктовку. Рон говорил, что у Перси всё время ломаются перья, особенно перед экзаменами. Пусть будет одно, которое выдержит всё.
Близнецам куплю фейерверки. Но не простые — при запуске в небо они покажут над замком их имена. Пусть Хогвартс узнает, кто тут самые гремучие гении.
Рону... У него уже есть новая палочка — благодаря тебе, папа. А на Новый год я хочу подарить ему маленький тёплый домик для Каросты. Он всё время боится, что она мёрзнет.
Джинни я дарю кофточку на бретельках. Она увидела её на мне и сказала, что давно мечтает о похожей. Я сразу поняла — это знак.
Гарри я хочу купить музыкальную шкатулку. Он сказал как-то, что колыбельные помогают ему засыпать. Мне кажется, эта мелодия сможет унести его туда, где нет боли.
Гермионе подберу книгу — редкую, старую, про Годрика Гриффиндора. Та, что с гравюрами и записками на полях. Я видела, как у неё загорелись глаза, когда она о ней читала.
И ещё... мне нужно купить перстень со змеёй. Он старинный, с изумрудными глазами и в серебряной оправе. Я видела его в магазине на Косой аллее.
Не спрашивай для кого это.
Она сделала паузу, опустив перо. Щёки чуть порозовели. Где-то внутри засосало тревожно, будто она допустила, чтобы мысль, которую скрывала, легла на пергамент. Но перечёркивать не стала.
Внизу добавила:
С наступающим, папа. Я скучаю. Надеюсь ты хорошо проведешь с Саванной новый год.
Целую, твоя Моника.
Она аккуратно свернула письмо, перевязала его серебряной лентой и повернулась к высокому шкафу у окна. На его вершине, зарывшись клювом в крыло, дремал Чикаго. Увидев, что его зовут, орёл расправил крылья, вытянулся грациозно, как статуэтка, и мягко спрыгнул к ней на руку.
— Ты у меня самый надёжный. Отнесёшь папе? — прошептала Моника, привязывая письмо к его лапке.
Чикаго молча кивнул — его глаза блестели, будто он всё понял.
И вот уже в ночное небо, над заснеженным Хогвартсом, стремительно поднялась тёмная фигура с золотой лентой на лапке. А Моника, стоя у окна, ещё долго смотрела вслед... не письму даже, а желанию — чтобы всё получилось. Чтобы в этом году никто не чувствовал себя одиноким.
1992 год, 27 декабря , 07:32
Большой зал был наполнен предвкушением.
Это утро, последнее перед зимними каникулами, было особенно оживлённым: кто-то дописывал письма домой, кто-то шептался о подарках и планах, а кто-то просто с удовольствием уплетал тыквенный хлеб с корицей.
Почта влетела пёстрой бурей — сотни сов закружились под сводами, разнося коробки, записки и носки вязаные кривыми мамиными руками. Рон с воплем подхватил бутерброд прямо в воздухе, Гермиона отложила тост, увидев свою сову с книгой от родителей, а Гарри рассматривал конфеты, присланные Молли.
И тут над их столом раздался взмах огромных, чёрных как ночь крыльев. Не было писка, не было хлопот — была тишина и уважение.
Чикаго, гордый орёл Блэквудов, опустился на спинку Моникиного стула, словно тень из другого времени. Все взгляды моментально устремились к нему. Некоторые — с удивлением. Некоторые — с завистью.
В когтях — тонкий конверт, перевязанный золотой лентой.
Моника взяла письмо спокойно, будто это обыденность, но губы невольно дрогнули в лёгкой улыбке.
— Это у тебя сова... как сказать... делюкс версии? — пробормотал Рон, вытаращив глаза.
— Это Чикаго, он не почтовый. Он — мой. — Моника мягко провела пальцем по его перьям, и орёл чуть кивнул, не сводя взгляда с завтракющего Драко за другим концом зала.
— Ну ничего себе... — прошептал Гарри.
Она развернула письмо. Строчки отца были краткими, но тёплыми — в его стиле.
«Моя звезда, ты выросла. Считаю правильным дать тебе ключ к ячейке в Monarch.
Потрать с умом.
С любовью,
Отец.»
К ключу, тонкому, серебристому, с выгравированной буквой "M", была прикреплена записка:
«Просто приложи его к мраморной двери — она узнает тебя. Остальное сделает кровь.»
Моника аккуратно свернула письмо и убрала его в сумку. Ключ остался в ладони — он был чуть тёплым, будто знал, к кому попал. Чикаго тихо взмахнул крыльями и взмыл вверх, исчезая в рассветных потоках.
— Monarch... — прошептала Гермиона, — это же фамильный банк вашей семьи?
Моника только улыбнулась, загадочно и чуть грустно.
— Он назван в мою честь. Но его основали задолго до моего рождения.
И вот в этот момент, в самом сердце Хогвартса, между тыквенным соком и пирожками, Моника Блэквуд впервые осознала, что она не просто ученица, не просто часть золотой четвёрки. Она — наследница. И сегодня вечером она отправится в Monarch, чтобы выполнить важную миссию: купить подарки не потому, что надо, а потому что любит.
Зельеварение. Казалось бы — обычный день.
Но не сегодня.
С самого утра воздух в подземельях был особенно тяжёлым, будто сгустившийся туман впитал недовольство профессора Снейпа и теперь расползался между скамьями, скользя по ступеням, обволакивая учеников.
— Сегодня он не просто встал не с той ноги, — пробормотала Моника, садясь рядом с Гермионой за парту.
— Он, кажется, упал с лестницы, приземлился лицом в жабью слизь, и потом облил себя уксусом, — шепнула та в ответ.
— И не проснулся после этого.
Профессор появился, как всегда, без единого звука. Плащ чёрной волной, голос — холоднее, чем декабрьский утренник у дементоров.
— Сегодня, по распоряжению директора Дамблдора, — начал он, словно проглатывая каждое слово сквозь зубы, — вы будете работать в парах. И не с теми, с кем вам будет удобно, — голос стал жёстче, — а с теми, с кем вам необходимо научиться взаимодействовать, особенно между факультетами.
Моника посмотрела на Гарри и Рона — те тихо застонали.
— Это будет катастрофа, — прошептал Гарри, пока Снейп начал перечисление.
Гарри Поттер — Милли Булстроуд.
Рон Уизли — Теодор Нотт.
Гермиона Грейнджер — Блейз Забини.
— Хм, ну хоть у меня напарник, который умеет говорить... иногда, — заметила Гермиона.
И тут прозвучало:
— Мисс Блэквуд... и... мистер Малфой.
Короткая пауза. Ни смеха, ни удивления — только электрический щелчок тишины.
Моника медленно подняла глаза. Драко уже смотрел на неё, с той своей полуулыбкой — как будто знал, что она его возненавидит, и от этого ему только веселее.
— Только не он, — выдохнула она.
— Это могло бы быть хуже, — лениво сказал он, подходя к ней.
— Чем ты? Вряд ли. Разве что зелье сдохло бы само от твоего лица.
Он сел рядом, опустив свою сумку на пол.
— О, мы начались, — протянул он с удовольствием. — Доброе утро, Моника.
— Доброе. Постарайся не испортить его окончательно.
Снейп объявил тему зелья: успокаивающее с оттенком чистосердечного эффекта.
— Прекрасно, — фыркнула Моника. — Значит, нас заставляют варить зелье правды в тишине с тем, кто заслуживает только ложь.
— А ты хороша, — отметил Драко. — Прямо как моя бабушка, только моложе и с когтями вместо ногтей.
— Не заставляй меня воспользоваться ими.
Но с того момента... всё как будто немного изменилось.
Руки двигались синхронно. Слова — всё ещё острые — стали чуть тише.
— Держи сушёную лаванду. Мелко.
— Хочешь, чтобы я её нюхал?
— Хочу, чтобы ты её не спалил.
— Ты звучишь почти заботливо.
— Это потому что если ты испортишь зелье, оно взорвётся в мою сторону.
Среди подколов проскальзывала странная лёгкость, почти... умиротворение.
Впервые за долгое время они молчали — и это молчание было не войной. А согласием.
Драко смотрел, как она ровно перемешивает отвар по часовой стрелке, как её ресницы дрожат над глазами, как она прикусывает губу, если считает ингредиенты про себя.
— У тебя получается, — сказал он тихо, вдруг без яда.
Моника чуть вскинула бровь, но не отрезала.
— Удивлён?
— Нет. Просто... я обычно не признаю, когда кто-то делает что-то лучше. Но ты — исключение.
Она не ответила, но что-то внутри дрогнуло.
— Добавь лепестки, три, не больше.
— Я знаю, — спокойно.
— Я тоже. Но мне нравится, когда ты слушаешь мой голос.
Она впервые улыбнулась. Небольшой, хищной, но... тёплой.
Когда зелье закипело ровно на двадцатой минуте — идеальный срок — Снейп подошёл. Наклонился. Нюхнул. Взглянул. Помолчал.
— Единственная пара, у которой зелье не только готово в срок, но и идеально по составу. Удивительно, — холодно заметил он. — Возможно, между вами всё же есть шанс на продуктивное взаимодействие.
— Как в цирке: лев и огонь, — прошептала Моника.
— Или змей и пламя, — добавил Драко.
— Ты перефразировал мою фразу, Придурок. — заметила Моника.
Когда урок закончился, они оба остались сидеть чуть дольше — не специально, просто так вышло.
Моника не смотрела на него, пока собирала книги.
— Знаешь...
— Что? — без вызова.
— Ты умеешь варить зелья. Но ещё ты умеешь молчать красиво. Это... неожиданно приятно.
Драко усмехнулся.
— А ты... ты умеешь быть неожиданной. Не только колкой. Это даже опаснее.
Она подняла взгляд и впервые не отводила его.
На выходе Снейп обернулся — посмотрел на них. И не сказал ни слова. Только тонкий кивок, как будто он увидел нечто, что не хотел признавать, но всё же допустил.
Коридор после Зельеварения
Моника стояла у стены, прижимая книгу к груди, будто она могла заглушить то странное, что творилось внутри.
Урок закончился 5 минут назад, но Гарри, Рон и Гермиона всё ещё были в кабинете — их задержал Снейп, чтобы обсудить ошибки.
Она ждала, но мыслями уже была далеко. В Косом переулке. У лавки с лунным серебром. У витрины, где лежал перстень в виде змеи.
Почему она его не купила сразу? Почему сомневается? Почему всё стало таким... не простым?
Шаги за спиной. Не спешащие, не раздражающие.
Она обернулась — и увидела Драко.
Но не того, что смеётся и язвит. Другого.
Он просто остановился рядом, будто тоже кого-то ждал. Или — её.
— Ты уезжаешь или останешься в Хогвартсе на зимние каникулы? — спросил он тихо, даже спокойно. Голос его не ранил, а обволакивал, как тёплый шарф.
Моника опустила взгляд.
— Уезжаю... — вздохнула. — Сегодня поеду покупать подарки, а завтра днём — в гости к Уизли.
Он кивнул, будто запомнил.
— Я передам через... Чикаго, — сказал он, криво улыбаясь. — Его вроде так зовут?
Моника на мгновение удивлённо взглянула на него, но кивнула.
— В общем, завтра утром... я передам кое-что. Для тебя.
Пауза. Сердце чуть дрогнуло.
Прежде чем она успела что-то спросить или даже улыбнуться, он поднял руку и легко потрепал её по голове.
Почти ласково. Почти играючи. Но так... лично, что у неё перехватило дыхание.
— Не забудь... надеть перчатки, — добавил он, уже отходя. — Зима всё же.
Он развернулся и ушёл, оставляя за собой запах чего-то древесного, лёгкого... тревожного.
Моника смотрела ему вслед, и на секунду весь замок стал тише.
Даже портреты на стенах, казалось, замерли.
В тот самый момент из кабинета вышли Гарри, Рон и Гермиона.
— Эй, — позвал Рон. — Ты чего? Замёрзла?
— Нет, — тихо сказала Моника, чувствуя, как её пальцы сжимают книгу всё крепче. — Просто...
Она не договорила.
— Просто? — переспросила Гермиона, внимательно всматриваясь в неё.
Моника вдруг улыбнулась.
— Просто зима началась.
Морозное солнце уже клонилось к горизонту, отбрасывая длинные тени на вымощенные камнем дорожки замка. Воздух был прозрачен, с хрустящими оттенками снега, и всё вокруг будто звенело от приближающегося Рождества.
Четверка друзей, сбросив с плеч рюкзаки и закутавшись в шарфы, шла по коридору в сторону гриффиндорской башни. Гермиона держала в руках список, исписанный аккуратными строчками.
— Так, я всё-таки уверена: мистеру Уизли нужна именно книга. «Словарь маггловских механизмов». Там даже есть иллюстрации, как работает микроволновка.
— А ты уверена, что он не подумает, что это... мм, обида? Типа «Ты ничего не понимаешь, вот читай»? — усомнился Рон, запихивая перчатки в карман.
— Сомневаюсь, — усмехнулась Гермиона. — Он в восторге даже от автобусного билета.
— Ну а я вот думаю, — начал Гарри, — купить ему мини-набор инструментов. Маггловских. Пусть сам разбирается.
— Отлично, — кивнула Моника. — Осталось только не забыть, что Джинни нельзя дарить вторую книгу по зельям, потому что у неё с ними... напряжённые отношения.
— Спасибо, Мони, — сказал Рон с притворной строгостью. — А я вот как раз хотел ей подарить книгу «101 зелье для идеальной девушки».
— Не вздумай, — одновременно сказали Гермиона и Гарри.
Моника захихикала.
— А вы, кстати... — с лёгкой небрежностью спросила она, — друг другу что дарите?
На секунду повисла пауза. Гарри кашлянул. Гермиона уставилась в окно. Рон уронил перчатку, хотя она точно была в кармане.
— Посмотрим... — сказал Гарри с кривой улыбкой. — Вдохновение придёт. Или выпадет из носка.
— Или из котла, — добавила Гермиона, немного нервно.
Моника прищурилась.
Они что-то замышляли. И явно не хотели выдавать друг другу сюрпризы раньше времени.
Она вздохнула — не обиженно, а с теплом.
— Ну ладно... Только учтите, я ничего не дарю тем, кто дарит мне шоколадную жабу с запиской «сорри, не успел купить». Это о тебе, Уизли.
— Один раз было!
Они смеялись уже у портрета Толстой Дамы, и та, услышав весёлый разговор, даже не потребовала пароль.
— Проходите, дети. Но не смейте шуметь — я читаю роман.
Вскоре вся четвёрка в мантиях, перчатках и с сумками уже спускалась вниз по лестницам, направляясь к выходу из замка.
По дороге к деревушке Хогсмид неслось лёгкое предрождественское возбуждение. Дорога была заснежена, воздух морозный, деревья припорошены инеем. На станции уже ждал Хогвартс-экспресс, по-особенному нарядный: с гирляндами и золотыми лентами, завязанными у окон.
— Так вот, как они украшают поезда на праздники... — восхищённо прошептал Гарри.
— Праздничная магия, — кивнула Гермиона. — Старейшая традиция.
Они сели в почти пустой вагон — большинство студентов уже покинули замок, разъехавшись по домам. В их купе было тепло и уютно. Гарри снял перчатки, Моника достала из кармана шоколадный батончик и разломила его на четверых.
— Нам нужно держаться вместе, когда будем на аллее, — напомнила Гермиона. — Чтобы миссис Уизли не волновалась.
— Она же у мадам Малкин, да? — спросил Гарри.
— Да, — подтвердил Рон. — Сказала, что мы свободны до вечера. Главное — не лезть в лавку Зонко больше чем на десять минут. И не покупать жуткие шутки для новогоднего стола. Да, это мне было сказано.
Моника смотрела в окно, где снежинки, как маленькие кометы, скользили мимо стекла.
— Будет идеальный день... — прошептала она. — Почти как мечта.
— Только не трать всё золото в банке, Блэквуд, — шутливо сказал Рон.
Она улыбнулась, но ничего не ответила.
В её голове уже крутился список подарков.
И один из них — перстень со змеёй... Он был для того, кто потрепал её по голове и ушёл, оставив за собой лёгкий след тепла.
Тёплый пар вырывался изо рта, когда они ступили с платформы Хогсмидского экспресса в оживлённую суету. Косая аллея была усыпана золотыми гирляндами, с вывесок свисал снег, а воздух пах горячим тыквенным сидром и праздничным возбуждением. Магглы не видели этого великолепия — для них весь магический мир скрывался за иллюзией, но для четвёрки друзей он сиял всеми красками декабря.
— Как красиво... — выдохнула Гермиона, вглядываясь в сверкающие витрины. — Всё как в сказке.
— Ага, — кивнул Рон. — Только без злых ведьм и проклятых артефактов, пожалуйста.
— Ну... не зарекайся, — хмыкнула Моника, поправляя шарф. — Кстати...
Она остановилась, и ребята повернулись к ней.
— Мне нужно сначала зайти в банк. В Monarch. Это недалеко, справа от аптеки с зелёным дымом.
Она говорила спокойно, но в её голосе чувствовалось что-то будто чуть старше возраста — привычка быть самостоятельной, решительной.
— Заберу немного золота — хочу купить всем подарки.
— Monarch? — переспросил Гарри. — Я думал, у всех только "Гринготтс".
— Этот банк принадлежит семье Блэквуд. Он старше, но работает только с закрытым кругом клиентов, — пояснила Моника, глядя куда-то вдаль, будто вспоминая витражи вестибюля. — Назван в честь... ну... в честь меня, на самом деле.
— Серьёзно?! — Рон чуть не подавился снежинкой. — У тебя есть банк с твоим именем?
— Это не совсем мой банк, — пожала плечами она. — Но у меня там ячейка. Сегодня утром мне же прислали ключ.
Гарри усмехнулся.
— Это так... аристократично.
— Прости, Поттер, у меня нет шрама на лбу, зато есть личный банк, — съехидничала Моника, подмигивая.
Гермиона рассмеялась, закутав нос в воротник.
— Ну ладно. Мы пойдём с тобой?
— Конечно. Вместе веселее.
Она развернулась на каблуке и уверенно повела их вглубь аллеи. Буквально через пару поворотов и мимо лавки, из окна которой вылетали парящие зонтики, показалось здание, вырезанное из серо-белого мрамора.
Высокие арки, массивные двери с серебряными гербами, на которых выгравированы крылья мотылька и змея, — вход в Monarch смотрелся не столь устрашающе, как у Гринготтса, но куда более элегантно и... холодно.
— Кстати, — добавила Моника, поправляя перчатки. — Только не пугайтесь. Там нет гоблинов. У нас работают теневые духи и арканисты. Они просто... незаметны.
— Звучит не жутко вообще, — пробормотал Рон.
— Вы подождите меня у двери, хорошо? Там внутри не пускают в ячейки без личного разрешения.
— Мы подождём. Но не больше двухсот лет, — подмигнул Гарри.
Моника вошла в банк, и огромные створки за ней бесшумно закрылись.
Ребята остались на крыльце, а внутри её уже встречал маг из света и золы, с глазами как капли ртути. Он молча провёл её к сейфу под номером 418.
Блэквуд. Монаршеская кровь.
Система мгновенно распознала её прикосновение, и в ячейке, окутанной алым светом, уже лежал мешочек с золотыми галеонами, аккуратно перевязанный лентой.
Письмо отца всё ещё лежало на дне, с припиской: «Трать с умом. Улыбнись Джинни от меня.»
Моника взяла деньги, положила их в сумку и покинула зал, где пол шептал под ногами, а воздух пах лимонной магией и старыми клятвами.
Снаружи Гарри, Рон и Гермиона уже ждали с кружками горячего шоколада, который продавала старушка у поворота.
— Успела? — спросила Гермиона.
— Готова. Теперь — за подарками, — ответила Моника, и её глаза сверкнули.
— И пожалуйста, не дайте мне купить весь магазин. Особенно тот, где продаются музыкальные шкатулки.
— Поздно, — усмехнулся Гарри, делая вид, что прячет коробочку под мантией.
Они рассмеялись и, слившись с потоком праздничной толпы, направились вглубь Косой аллеи, туда, где сверкающие витрины ждали своих волшебных посетителей.
— Ну что, с чего начнём? — спросила Гермиона, оглядываясь на витрины, из которых лились ароматы корицы, магии и карамели.
Моника достала из кармана пергамент, аккуратно свёрнутый лавандовой лентой.
— У меня список, — с достоинством сказала она, как будто держала карту к Граалю. — Идём по порядку. Сперва — мантия для мистера Уизли.
Заходя в каждый магазин, друзья рассыпались по нему. Каждый смотрел то, что планировал купить членам семьи Уизли и золотой четверке.
⸻
1. Мантия для Мистера Уизли
Они зашли в магазин "Силуэты и Чары" — лавку для тех, кто ценит стиль и защитные заклинания в одном флаконе.
Моника выбрала мантии благородных оттенков, но взгляд остановился на насыщенно-шоколадной с оранжевой подкладкой.
— Как раз в цвет волос и... интересов, — усмехнулась она, вспомнив безумную любовь мистера Уизли к маггловским штучкам.
— Можно вышить внутри мантии его имя, — предложил мастер лавки.
— И пару защитных чар от пролитого чая, — добавила Моника. — Он же инженер-экспериментатор.
⸻
2. Книга рецептов для миссис Уизли
Следующим был магазин "Лавка вкусных заклинаний".
На витрине крутилась книга, с которой шёл пар, и она шептала:
"Добавь душистый перец, любимая..."
— Вот она, — Моника подошла ближе. — Волшебная книга рецептов, рассказывающая пошагово весь процесс... и даже утешит, если пирог не поднимется.
Гарри усмехнулся:
— Она заговорит с миссис Уизли на равных. Печенье заодно само вылезет из духовки.
⸻
3. Волшебное перо для Перси
В "Клюв и Каллиграфия" стояла целая витрина магических перьев.
— Перси говорил, что у него ломаются, — пробормотал Рон.
Моника выбрала элегантное тёмно-вишнёвое перо с серебряным кончиком и функцией автоматической записи. Оно записывало даже мысли, если сосредоточиться.
— Надеюсь, не его тайные мечты о министерстве, — съехидничал Гарри.
— Или о собственной статуе, — добавила Гермиона.
⸻
4. Фейерверки для Близнецов
Дальше — "Визжащие Фейерверки Бёртона". Магазин был громким и... пах порохом и шутками.
Моника заказала фейерверки, которые при запуске в небо складывались в слова:
"Фред и Джордж Уизли — Легенды"
— Это будет феерично, — улыбнулась она, представляя реакцию близнецов.
— Они, может, даже прослезятся... или запустят в коридоре школы, — хмыкнул Рон.
⸻
5. Домик для Каросты
Лавка "Чары для Зверушек" была маленькой и уютной. В углу стояли миниатюрные домики — будто сказочные.
Один из них был с обогревом, зоной для хранения вкусняшек и даже встроенной игрушкой-мышкой, которая выскакивала по ночам.
— Рон, конечно, скажет: "Зачем Каросте домик, если он спит в моих носках?" — пробормотала Моника. — Но всё равно обрадуется.
⸻
6. Кофточка для Джинни
"Бутик Селесты" сиял мягкими огнями. Моника сразу заметила ту самую кофту — на тонких бретельках, пыльно-розовую, с вышивкой у груди.
— Джинни увидела её на мне и сказала, что мечтает о такой... — прошептала Моника, почти стесняясь.
— Ты и сама как подарок ходячий, — сказала Гермиона, с улыбкой наблюдая за выбором. — Джинни растает.
⸻
7. Шкатулка с колыбельной для Гарри
Они свернули в антикварную лавку "Забытые вещи".
Моника выбрала резную шкатулку из чёрного дерева, украшенную звёздами.
Когда её открывали, звучала старая колыбельная — медленная, чуть грустная, как ночь перед Рождеством.
Звёзды внутри softly подсвечивались чарой «свет детства».
— Он говорил, что лучше всего засыпает под музыку, — тихо пояснила она.
⸻
8. Книга о Годрике Гриффиндоре для Гермионы
В магазине "Легенды и Легендарии" книга нашлась не сразу.
На полке под защитным куполом лежала "Хроника Годрика Гриффиндора. Воспоминания, предсказания, письма."
— Я так долго искала её, — ахнула Гермиона, когда Моника показала обложку.
Но не сказала больше ни слова — интуитивно поняла, что книга для неё.
Моника просто улыбнулась.
— Подарки — это не когда нужно, а когда хочется.
⸻
9. Перстень со змеёй
Последним был ювелир "Арканум и Синера".
Моника нашла кольцо, вылитое из серебра, с тонкой, извивающейся змейкой, сверкающей изумрудными глазами. Оно слегка двигалось при взгляде — заколдовано так, будто жило.
Она долго смотрела на него, прежде чем купить.
— Не спрашивайте. Просто... он бы понял.
Гарри, Рон и Гермиона молчали. Каждый чувствовал: в этом подарке — что-то личное.
⸻
Конец похода
С пакетом за плечом и лёгкой усталостью в ногах, Моника оглянулась на ряды магазинов.
Всё было куплено. Всё — с заботой, с памятью, с внутренней любовью.
Где-то между мантиями и шкатулками она чуть больше поняла себя. И других.
Она сделала шаг навстречу тёплому свету кафе, где ребята уже ждали её с пирогами и какао.
И где-то там, в завтрашнем утре...
Чикаго уже расправлял крылья, чтобы передать один-единственный подарок...
для того, чьё имя не было написано в списке,
но чьё место было в самом сердце.
Снег срывался с неба хлопьями, и волшебная улица за спиной уже тонула в рождественской суете, когда Золотая четвёрка шагнула на платформу у Хогвартс-экспресса. У каждого — по три-четыре пакета, пара коробок в руках и еще что-то в карманах, что, казалось, живёт своей жизнью.
— Только бы хоть одно свободное купе, — выдохнула Гермиона, сжимая за ленточку коробку с книжным гербом.
— Или хотя бы угол, где можно не задохнуться под лентами, — пробурчал Рон, таща за собой мешок, из которого что-то весело пищало. Кароста, вероятно, в предвкушении.
Открыв дверь в любимое купе, они замерли. Через десять секунд молчания Рон выразил общее настроение:
— Нам нужен волшебный шкаф, как у Фреда с Джорджем. Или портал.
— Или просто ещё одно купе только под подарки, — хмыкнул Гарри, осторожно ставя на пол коробку, перевязанную зелёной лентой.
— Или — сидеть на подарках, — предложила Моника, ухмыляясь, и аккуратно устроила один свёрток в угол, другой поставила вертикально, третий... на колени Рону.
— Эй!
— Ничего, он мягкий, — улыбнулась она. — Это подушка.
Гермиона развязывала пакеты с таким вниманием, будто открывала тайны мироздания:
— Так... Книга для миссис Уизли... Перо для Перси... Шкатулка... Моника, ты всё запомнила?
— Угу, — кивнула та, поправляя коробочку с крошечной гравировкой змеи. — Почти всё.
Когда они наконец расселись — кто на сиденьях, кто на собственных чемоданах, кто буквально на мешке с фейерверками близнецам — между ними раскинулось полкупе, занятое шуршащими, мерцающими, таинственными коробками.
— Если кто-то откроет дверь, решит, что тут склад Санты, — усмехнулся Гарри.
— Не Санты. Гриффиндора, — подмигнула Моника, и все тихо засмеялись.
За окном поезд тронулся — снег, огни, Косая аллея тает позади... А внутри купе звенит смех, пахнет корицей и мандаринами, и каждый украдкой поглядывает на свой особенный подарок, тот, что лежит не для всех.
Вечернее небо над вокзалом Хогсмид было окрашено в сливовые и золотистые тона, как картина с живой рамкой. Деревья стояли в снежных накидках, а воздух щекотал носы морозным свежим ветром. Из вагонов медленно высыпались ученики, уставшие, с заполенными пакетами и коробками, которые уже несли в себе рождественскую интригу.
Моника, Гермиона, Гарри и Рон были одними из последних. Их руки были заняты настолько, что свободными остались разве что носы.
— Кто-то нас проклял. Мы слишком добрые, — простонал Рон, неся перед собой коробку с тёплой подушкой для Каросты, из которой уже торчал розовый край ленточки.
— Или слишком щедрые, — усмехнулась Гермиона, — но это даже приятно.
Моника шла впереди, её волосы развевались по плечам под снежными хлопьями, а на лице сияла лёгкая усмешка. Она небрежно подталкивала носком коробку, которая едва не упала с верхушки её "подарочной пирамиды".
И вдруг, в полный голос, с ленивой дерзостью в голосе, она запела:
— "She likes the boys in the band..."
Гарри моргнул.
— Это... не волшебная песня, да?
— Это Майкл Джексон, — сказала Моника, оглянувшись через плечо. — Песня, которую мой дедушка Акилае пел мне, когда считал, что я становлюсь слишком послушной. Он говорил: "Ты — Блэквуд, ты должна уметь ходить по острию и улыбаться при этом".
— Звучит как он, — заметил Рон, криво усмехнувшись.
Моника снова чуть качнула бедром и продолжила вполголоса:
— "Dirty Diana... noooo..."
— А песня-то про что? — осторожно спросил Гарри.
Моника прищурилась, будто пробуя воздух:
— Про то, как не стоит недооценивать опасную женщину.
— О, ясно, автобиография, — хмыкнул Рон, и вся четвёрка рассмеялась.
Снег хрустел под ботинками, подарки шуршали в сумках, дыхание превращалось в облака. И когда впереди замаячили запряжённые экипажи, Моника чуть прикрыла глаза и с довольным видом закончила строчку:
— "She said I had to go home 'cause I'm real tired, you see..."
А в голове, на фоне голоса Майкла Джексона, прозвучали слова деда:
«Никогда не будь просто хорошей девочкой, Мон. Люди запоминают тех, кто танцует в снегу, пока мир идёт по льду».
И она шла — с коробками, лентами, песней на губах и ощущением, что зима этой ночью была полностью на её стороне.
В замке уже зажглись волшебные фонари — они мягко отражались в окнах и серебрились на полу. По коридорам пробегал тёплый свет, а стены, как всегда, будто слушали и помнили всё.
Золотая четвёрка добралась до массивных дверей факультетской башни. Рон протянул руку к портрету Полной Дамы:
— «Праздничный штрудель».
— «Проходите, милые!» — с довольной улыбкой произнесла дама, отпрыгнув в сторону.
Комната Гриффиндора встретила их уютным светом камина, ароматом корицы и тихим потрескиванием дров. Кресла стояли развернутыми друг к другу, пледы были небрежно скинуты на спинку диванов — как будто башня знала, что её главные герои возвращаются.
— Всё, я не могу больше! — Рон, кряхтя, рванул наверх к мужскому спальне, волоча за собой пакет, где что-то мяукнуло. — Кароста недоволен!
— Осторожнее, у тебя там подарок, а не дракон, — усмехнулась Гермиона, направляясь в женскую спальню с тремя аккуратными коробками.
Гарри молча поднял свой ворох вверх, споткнувшись на ступеньке и сдавленно выругавшись, но, к счастью, без потерь.
Моника осталась одна внизу на несколько секунд. Она кивнула себе самой — как перед сценой, перед боем, перед чем-то важным. Потом взяла свою самую маленькую коробочку, обёрнутую в бархатную ткань цвета ночи.
Тихо ступая по лестнице к девичьей спальне, она напевала себе под нос, почти не слышно:
— "She said he's not coming back... 'cause he's sleeping with me..."
Дверь спальни отворилась мягко, как будто сама. Комната уже погрузилась в полумрак — только золотые огоньки гирлянды под потолком шептали о грядущих праздниках.
Моника подошла к своей кровати. Открыла прикроватную тумбочку, аккуратно отложив в сторону книгу про древние фамильные кольца, и положила внутрь коробочку с кольцом — чёрным перстнем, обвитым серебряной змеёй. Он казался живым даже в коробке.
Закрывая тумбу, она продолжила песню чуть громче:
— "She said he's not coming back... because he's mine tonight..."
Голос её был низкий, почти ленивый, но пронзительно уверенный. Как будто в этом припеве Моника не просто вспоминала — она решала что-то важное, обещала что-то себе.
Повернувшись, она медленно сбросила с плеч пальто, сняла сапоги и, скинув мантии на кровать, села у окна. Глядя в снежную ночь, где Хогвартс медленно укрывался снежным покрывалом, она улыбнулась.
Праздник только начинался.
Но кое-что было уже подарено. Внутри неё.
1992 год, 28 декабря, 06:21
Свет в комнате был едва сероватым — ранний, декабрьский, туманно-снежный. Хогвартс ещё спал. За окнами лениво кружился снег, будто само небо решило идти медленнее, чтобы не мешать волшебству.
Моника открыла глаза до пробуждения замка. Спала она неглубоко, как будто чувствовала, что Чикаго уже готовится к полёту. Её взгляд тут же упал на подоконник.
Там, на самом краю, приземисто стоял Чикаго — гордый, чёрно-серебристый орёл с ясными глазами. Он уже наклонился к окну, готовясь ловко приоткрыть его клювом и выскользнуть в утро. Но прежде чем он успел расправить крылья, за его спиной прозвучал тихий, но ясный голос:
— Чикаго...
Он обернулся. Моника уже села на кровати, тёплое одеяло всё ещё было наброшено на плечи. На её коленях лежала маленькая коробочка, обёрнутая в бархат, как и прежде.
Сонно, но уверенно она встала, подошла к нему, и, не произнося имени, протянула подарок:
— Отдай тому, от кого сейчас прилетишь обратно...
Чикаго внимательно посмотрел ей в глаза. Ни одного слова больше не понадобилось — он знал, кому предназначалась коробочка. В когтях он принял свёрток с необыкновенной аккуратностью, кивнул раз, словно воин, принявший задание, и широкими, беззвучными взмахами крыльев исчез в утренней снежной дымке за окном.
Моника ещё пару секунд смотрела в пустое небо. Потом зевнула, свернулась обратно в кровати и закрыла глаза, опустив лицо в подушку. Но сон уже не был прежним. Он был мягким, как лента на том самом перстне.
Прошло, может быть, семь минут. Может, меньше.
И вдруг — лёгкий, почти неуловимый шелест крыльев, щелчок когтей по камню. И... щёлк! — окно аккуратно захлопнулось само собой. Чикаго. Даже в стужу вёл себя как джентльмен.
Моника, не открывая глаз, улыбнулась.
Чикаго не сразу подлетел — словно проверял, всё ли в порядке. Но в следующий миг она почувствовала, как холодная сталь коснулась её щеки. Подарок. Он положил его прямо рядом с её лицом. Тонкая, светлая коробочка с небольшой лентой и знаком: змеиное кольцо, выгравированное на сургуче.
Моника приоткрыла глаза.
Не развернула — нет.
Просто осторожно прижалась щекой к боку коробки.
Как будто тот, кто её прислал... был ближе, чем казалось.
Моника не сразу поняла, почему не может снова уснуть. То ли холодный металл возле щеки, то ли странное тепло где-то внутри, которое не имело ничего общего с температурой воздуха. Она чуть приоткрыла глаза — и вот он, лежал прямо рядом с её лицом.
Подарок.
Коробочка была маленькой, узкой, почти невесомой — серебристая с тонкой чёрной лентой и сургучной печатью, на которой была выгравирована змейка, изогнувшаяся в форме буквы "М". Почерк... если это можно было назвать почерком — будто сам воздух вёл линию.
Моника села, стянула плед с плеч и провела пальцами по коробочке. Сначала медленно — будто не хотела спугнуть этот момент. Затем аккуратно потянула за ленту. Она мягко расплелась, как будто её специально завязали так, чтобы она поддалась только ей.
Крышка открылась с лёгким щелчком.
Внутри — браслет.
Серебряный, утончённый, с гладкой, почти зеркальной поверхностью. На первый взгляд — из тех, что носят взрослые женщины, уверенные в себе настолько, что не носят ничего лишнего.
Браслет был не просто дорогим. Он был личным.
Внутри гравировка:
"Dirty Monica."
Уголки губ Моники тут же дернулись вверх. В этой дерзости было что-то странно родное. Глупое. Теплое.
Как он вообще узнал?..
И вот, под бархатной подкладкой — тонкий свёрток, записка, чуть скомканная, будто её писали в спешке, между жизнью и нерешительностью. Чёрными чернилами выведено:
Кое кто намекнул мне о твоей любимой песне.
D. M.
Рядом с фразой "кое кто" — крошечный, но очень аккуратный рисунок орла. Точная копия Чикаго.
Моника подняла взгляд. Чикаго всё ещё стоял на подоконнике, глядя в окно, будто он тут совершенно ни при чём. Он даже повернул голову в противоположную сторону — слишком наигранно. Слишком невиновато.
— Ага... — протянула Моника, прищурившись. — То есть, ты ни сном ни духом, да?
Орёл молчал.
Мудро.
Но крыло его всё-таки чуть дрогнуло. Словно он усмехнулся. По-орлиному.
Моника снова посмотрела на браслет. Осторожно застегнула его на запястье. Серебро будто сразу приняло её тепло. И чуть-чуть — щёлкнуло на руке.
Идеально подошёл.
— "Dirty Monica..." — прошептала она, глядя на гравировку.
— Конечно, Малфой.
Она прижала руку к губам, чтобы не захихикать вслух. Потом, всё-таки улыбнувшись, откинулась на подушки и глянула в окно. Утро только начиналось.
А подарок уже случился.
Моника снова посмотрела на серебряный браслет на запястье — ещё блестел, будто только что слетевший со станка мастера. Он идеально сидел, будто был выточен по мерке её руки, по ритму её сердца, по... капризу его, конечно. Почерк был Драко. И тонкий подтекст — тоже.
Но, проводя пальцами по украшению, она вдруг остановилась.
Взгляд скользнул чуть в сторону.
Чуть ниже.
И только теперь она заметила — на правом запястье уже два браслета.
Первый — тонкий, золотистый, с тиснёными вензелями на внутренней стороне. Он лежал ближе к ладони, мягко поблёскивая в свете рассвета. Его она носила всё это время — не снимая. Даже во сне. Даже под мантией. Его подарили давно — ещё летом, в Блэквуд Мэноре. Во время того самого застолья, когда Драко, ещё мальчишка в маске высокомерия, на мгновение позволил себе быть настоящим.
«Ты слишком похожа на проклятую принцессу, чтобы не носить что-то королевское», — тогда он сказал. Отвёл взгляд, будто пошутил. Но в руке держал бархатную коробочку.
А в голосе дрожало что-то большее, чем насмешка.
Моника провела пальцем по первому браслету... а потом по второму.
Серебро и золото.
Тепло и холод.
Лето и зима.
Мальчик и юноша.
«Ты всё ещё хранишь...» — подумала она, даже не закончив фразу внутри себя. Слишком много эмоций. Слишком много нежности в том, что, по идее, должно было быть просто «шуткой» от Малфоя.
Она положила руку на грудь, ощущая, как оба браслета слегка звенят от движения. Один — от прошлого. Второй — от настоящего.
И оба... от него.
Моника прикрыла глаза, обняв подушку и повернувшись лицом к Чикаго.
— Так и знала, — пробормотала она. — У этого Малфоя язык как бритва, но подарки — как заклинания.
Чикаго в ответ только медленно моргнул, будто знал всё с самого начала. И, может быть, знал.
В Спальне мальчиков Слизерина.
Он проснулся рано.
Слишком рано.
Не по расписанию, не из-за шума, не из-за снов. Просто — проснулся. Как будто что-то должно было случиться. И случилось.
На подоконник с мягким, едва слышным стуком приземлился Чикаго. Стряхнул иней с крыльев, гордо поднял голову — как будто только что доставил древний магический артефакт, а не посылку от одной слишком умной гриффиндорки. В когтях — чёрная, аккуратная коробочка с тонкой красной лентой.
Драко даже не сразу потянулся за ней. Он смотрел.
На птицу. На коробку. На собственную руку.
«Отдай тому, от кого прилетишь обратно...» — он догадался. Слишком просто. Слишком по-Мониковски.
Он развязал ленту. Неторопливо. Словно знал: то, что внутри, изменит настроение. День. Может быть, чуть-чуть — жизнь.
Внутри лежал серебряный перстень. Стальной блеск. И изящная, холодная змейка, что, изгибаясь, словно охраняла чью-то тайну. Глаза змеи — зелёные, изумрудные. Как... он сам догадается.
Он провёл пальцем по перстню, и вдруг — как вспышка в голове — его накрыло. Не просто теплом. Осознанием.
Она запомнила. Она знала. Она выбрала змейку.
Не лев, не орёл, не барсук. Змея. Его. Дом. Его символ.
Его тень. Его имя.
Он тихо усмехнулся, почти себе под нос, надевая кольцо на безымянный палец правой руки.
— Без фамилии, без подписей... Всё равно — лучшее, что я когда-либо получал.
Он встал, подошёл к зеркалу и посмотрел на свою руку.
Теперь на ней было кольцо.
Символ не только Слизерина, но и чего-то большего.
Её внимания. Её признания. Может быть... капли чувства.
Он сжал руку в кулак.
Слишком рано говорить что-то. Слишком поздно — не чувствовать ничего.
Чикаго всё ещё сидел на подоконнике, смотря на него так, будто знал.
Он действительно знал.
— Ты что, теперь работаешь на неё? — спросил Драко.
Орел презрительно каркнул, будто хотел сказать: "На неё? Нет. На вас двоих — может быть."
Драко рассмеялся. И, уходя из комнаты, всё ещё чувствовал холод металла на пальце.
И что-то другое.
Тёплое. Живое. Мягко шепчущее в груди: «Dirty Monica».
Только-только начала проваливаться обратно в сон.
Сладкий, тяжелый, затягивающий, как глубокая вода — где всё тепло, спокойно и тихо.
Где звуки будто глушатся снежным пледом,
а дыхание ровное, как в детстве.
Браслет на запястье приятно холодил кожу.
Она чуть поджала руку к груди, будто обнимая его.
Чикаго уже уселся на подоконник, надувшись от важности, как будто всю ночь сражался с бурей,
а теперь требует награды в виде гордого молчания.
И вдруг...
что-то мягкое...
коснулось её лица.
Пушистое, шелковистое. Легкий запах знакомого лавандового настоя — тот, который Гермиона сама делает из сухоцветов и трав, чтобы «лучше концентрироваться».
Аромат чуть вьётся, будто невидимая лента, и...
— Мони, — шепчет тихий голос. — Пора вставать.
Сон сопротивляется, но проигрывает.
Моника медленно открывает глаза — прямо перед ней Гермиона, склонившаяся так близко, что её растрепавшиеся кудри щекочут Монике щёку.
— Мм... — только и выдыхает Блэквуд, с трудом различая, что сон закончился. — Уже?..
— Уже, — улыбается Гермиона, — пора собираться. У нас ещё чай с миссис Уизли и ты обещала проверить, как Рон упаковал подарок для Джинни, помнишь?
Моника лишь мотает головой и поворачивается на спину, глядя в потолок.
— Я вообще обещала просыпаться человеком, а не зефиркой.
— Ты зефирка с браслетом, — хихикает Гермиона, — и не думай, я уже его заметила. Новый?
Моника только закрывает глаза и отвечает, едва шевеля губами:
— Его зовут... Dirty Monica.
И он знает, кто я.
— Что?.. — Гермиона поднимает брови, но Моника уже укутывается в одеяло, будто ничего не сказала.
Тепло. Спокойно.
И всё хорошо.
Через пару минут она встанет.
Наденет перстень в карман пальто, расправит волосы, найдёт Гарри, Рона и Чикаго.
Но пока —
её будит подруга,
на щеке — волосы,
а в сердце — музыка.
«Dirty Diana...»