Чужая | Турбо

«Не успеешь уйти – я бегу за тобой,
Чтоб в дали не растаял твой след голубой.
Вот такая любовь, вот такая беда
И когда тебя нет, ты со мной,
Ты со мною всегда.»

Дверь квартиры захлопнулась, отрезая Веронику от неожиданного признания в тишине подвальной комнаты. Он серьезно это сказал... Честно, без типичной усмешки, за которой никто не мог разобрать его истинных намерений.  А что она? Просто сбежала. Как истеричная девчонка. Свалила, даже слова не сказав.

— Дура, — прошептала она себе под нос. — Браво.

Дома было пусто и тихо. Родители ещё на работе. Ника скинула куртку с плеч, как тяжеленный груз, прошлёпала в свою комнату и рухнула на кровать лицом в твердую перьевую подушку.

Всю вторую половину дня она провалялась в кровати, перебирая в голове одно и то же. Может, он пошутил? Может, это был такой дурацкий способ опять её задеть? Но нет. Он так не шутит. Он вообще о чувствах старается ни слова не говорить. Валера сказал правду. А она в ответ пятками засверкала.

— И что теперь делать? — спросила она у потолка. Потолок, естественно, не ответил.

Ближе к вечеру она зажгла свет на кухне. Разогрела на плите бульон и в тишине одиночества медленно ужинала, разглядывая цветы на обоях. Через сорок минут размешивания ложкой остывшего супа, до ее ушей донесся хлопок входной двери. Родители пришли с работы. Того ночного разговора с отцом она всё ещё не могла забыть. Слова, что она выпалила той ночью, висели между ними стеной. И ей не хотелось этого неловкого молчания, поэтому она резко встала, вылила оставшийся бульон в кастрюлю и быстрым шагом ушла в свою комнату, пролетев мимо разувающихся родителей, кинув только сухое «Привет», даже не глядя.

Отец тяжелым шагом прошел на кухню. Галина Николаевна обернулась, вытирая вымытые руки о полотенце.

— Не хочет, — тихо сказал Алексей Валентинович. — Даже смотреть на меня не хочет.

Он полез в свою сумку, которую принёс с работы, и достал оттуда пакетик халвы в шоколаде. Такую, какую Ника любила с детства. Особую, в золотистой обёртке. Её редко привозили в ближайшие магазины, отец специально ездил на рынок после работы, искал. Она ведь ее любит...

Мужчина положил халву на стол, прямо по центру, и посмотрел на пустой дверной проём, за которым скрылась дочь.

— Мы сами, Галь. Сами во всём виноваты.
— В чем мы виноваты?
— Думали только о себе. О своих проблемах, о своей усталости. А она... — он мотнул головой в сторону комнаты. — А теперь удивляемся, что она такая колючая. Откуда ей взяться мягкой?

Галина Николаевна подошла, села рядом, положила руку ему на плечо.

— Лёш, мы старались...
— Мало старались, — перебил он. — Не туда старались. Упустили мы дочь, поздно.

Мама вздохнула и встала, потянувшись к кухонному столу.

— Может, нальёшь себе? — спросила она, доставая бутылку водки из шкафчика. — Расслабишься хоть немного.

Алексей Валентинович посмотрел на бутылку, потом перевёл взгляд на халву, одиноко лежащую на столе.

— Не надо, — сказал он твёрдо. —  И так уже нарасслаблялись.

Он поднялся, устало побрёл в спальню. Галина Николаевна проводила его взглядом, потом посмотрела на бутылку в своих руках. Медленно убрала её обратно в шкафчик и осторожно захлопнула дверцу.

В последнее время они действительно старались пить меньше. Премия, полученная после Нового года, помогла немного выдохнуть. Жизнь в новом городе потихоньку устаканивалась. Меньше стресса — меньше поводов. Она вздохнула и пошла по коридору. Остановилась у двери Ники. Постояла. Потом тихонько постучала.

— Дочь? Можно?

Из-за двери  молчание. Галина Николаевна приоткрыла дверь. Ника сидела на кровати, поджав ноги, в руках у неё была какая-то книга. Она сделала вид, что читает, хотя страница не переворачивалась ни разу.

— Я на минуту, — тихо сказала мать, присаживаясь на краешек кровати.

Ника не ответила, только сильнее вжалась в подушку. Книга закрылась, но взгляд остался где-то в стороне.

— Доченька, — начала Галина Николаевна, и голос её дрогнул. — Я... мы с папой... Нам стыдно.

Ника подняла глаза, но ничего не сказала.

— Мы знаем, что были не правы. Во многом. Мы думали, что главное, чтобы ты была сыта и одета, а то, что дома происходит это уже вторичное.

Ника молчала, щеки побледнели.

— Мы тебя сюда притащили, выдернули из всего, что у тебя было... — у Галины Николаевны перехватило горло. — Мы думали только о себе, что если нам надо ехать, то и ты должна с нами.

По её щеке покатилась слеза, она смахнула её быстрым движением.

— Может, надо было оставить тебя в Ростове. Не тащили бы тебя в эту Казань и все было бы нормально...

Ника смотрела на мать. На её мокрые щёки, на дрожащие губы. Внутри что-то переворачивалось и ломалось. Та стена, которую она строила годами, дала трещину.

— Мам, — голос её прозвучал хрипло. — Вы не виноваты.

Она протянула руку и взяла мать за ладонь. Пальцы у Галины Николаевны были тёплыми, мягкими от морщинок.

— Не надо так говорить. Про Ростов. Вы правильно сделали, что взяли меня. Мне здесь хорошо.
— Правда? — всхлипнула мать.
— Правда, — Ника сжала её руку. — У меня тут друзья, подруги, хорошие очень — она бы хотела сказать и про любовь, встреченную здесь, но оставила ее в мыслях.

Галина Николаевна кивнула, вытирая слёзы.

— А я ведь даже не знаю с кем ты общаешься.. Прости, что  не спрашивала ни о чём. Всё бегом, всё некогда...
— Всё нормально... Правда.

Они сидели так несколько минут, держась за руки. В этой тишине было больше тепла, чем за все последние годы разговоров.
Галина Николаевна встала с кровати, наклонилась и поцеловала дочь в макушку. Ника зажмурилась, чувствуя тепло маминых губ, неловкое и непривычное чувство. Мама редко говорила ей что-то хорошее. Нет, она любила ее, в этом не было сомнений. Просто все тёплые слова обычно появлялись поздно вечером, когда на кухне уже стояла бутылка, когда голос становился тягучим, а глаза блестели, когда не хотелось с ней не то что разговаривать, даже смотреть на нее. А утром словно ничего не было, мама возвращалась с работы раздраженная очередной задачей от начальства, вымещала злость на Веронике, допустившей помарку в домашней работе. И глушила усталость в водке или пиве.

А сейчас мама сидела рядом, трезвая. Голос тихий,  настоящие слёзы, вымученные, а не выкатившие из-под пьяного угара.

Ника не знала, что с этим делать. Что делают с чужой теплотой и эмоциями? Как вообще проявляют люди свою любовь? Она никогда не видела этого. Может, поэтому она и была так холодна, с вечной насмешкой вместо чувств. Может, поэтому любое признание выбивает у неё землю из-под ног.

Дверь закрылась. Ника ещё долго сидела, глядя в одну точку.  И в голове вырисовывался еще один силуэт, с которым по-хорошему стоило проясниться... Турбо.
Она посмотрела на книгу в руках. Стихи. Она листала их, чтобы отвлечься, но ни одной строчки не запомнила. Только его слова. Только его глаза.

«Завтра», — подумала она. — «Завтра с ним поговорю».

Она не знала как к нему подойти. Не знала, что скажет. Но точно знала, что сделать это необходимо. В комнате стало душно. Жар разлился по телу, хотя батареи еле грели. Ника вскочила с кровати, вылетела в коридор, накинула куртку, сунула ноги в сапоги и выскользнула в подъезд, в надежде избавиться от накатившего тремора проверенным способом. Сигаретой.

Холод ударил в лицо, но не остудил подступивший жар тревоги. Она закурила, жадно затягиваясь, и пошла вперёд, куда глаза глядят. Ноги несли сами, а голова крутила одно и то же, как заезженная пластинка.

«Что я ему скажу? Что тоже без него не могу? Господи, какая же это сопливая чушь. Самой от себя противно»

Она прошла первый двор, потом второй. Сигарета закончилась, она прикурила новую. Пальцы дрожали то ли от холода, то ли от нервов.

«Надо сказать, что... Что я не знаю, как на это реагировать... Что когда он рядом, я вообще думать не могу. Только бесить его хочется. А когда уходит, то думаю о нём постоянно. Как ненормальная. Нет, так точно не скажу, глупость какая».

Она остановилась, затянулась и только тогда поняла, где находится. Обшарпанная дверь подъезда, знакомый до боли двор. Дом Турбо.

Девушка посмотрела на тёмные окна четвёртого этажа. Сердце колотилось, не успокиваемое никаким дымом Примы. «Может, это знак? Раз уж припёрлась... Надо идти. Какая разница, завтра или сегодня».

Ростовская решительно зашла в подъезд, поднялась на четвёртый этаж. Квартира 18. Дверь обита дерматином, старый звонок с облезшей краской по бокам. Ника занесла руку, замерла, выдохнув. Потом всё же нажала на заветную кнопку. За дверью тишина. Ни шороха, ни шагов. Она позвонила ещё раз, зажав звонок подольше. Снова тишина.

Её накрыло удивительным облегчением, что  аж колени подкосились. Нет дома, ушёл куда- то. Значит, не надо ничего говорить, объяснять. Со спокойной душой уйти и жить обычной жизнью, словно ничего и не было.
Она выдохнула и почти бегом спустилась вниз, перепрыгивая через ступеньку. Вылетела из подъезда, врезалась в кого-то и отскочила.

— Осторожнее, — сказал знакомый голос.

Вероника подняла глаза. Знакомые зеленые зрачки смотрели на нее из-под растрепанных кудрявых волос. Супер стоит, руки в карманах, смотрит на неё в упор. В свете подъездного фонаря его лицо казалось бледным, синяк под глазом выделялся тёмным пятном.

— Ты чего тут делаешь? — спросил он будничным тоном.

Ника открыла рот и тут же, поняв,  что все ее мысли вдруг улетучились при виде него, закрыла. Все те заготовки, которые она крутила в голове, разлетелись в прах.

— Гуляю, — выдала она наконец.

Турбо приподнял бровь.

— В моем подъезде?
— А тебе жалко, что ли?

Он усмехнулся уголком рта.

— Да нет, гуляй сколько влезет, — легкий смешок все же вырвался из груди.

Неловкое молчание продлилось почти минуту, он уже собирался уйти.

— Я... — выдавила она. И выпалила: — Турбо, я идиотка.

Он моргнул, разглядывая ее бегающие из стороны в сторону глаза.

— Чего?
— Я сегодня сбежала, как не знаю кто... Поступила, как шакал.

Турбо смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то... нехорошее. Обречённость. Он, видимо, решил, что она пришла добить. Сказать, что между ними ничего не будет.

— Забей, — сказал он ровно. — Я не в обиде.

И сделал шаг в сторону, собираясь пройти мимо неё в подъезд.

— Да стой ты! — вырвалось у Ники. Она схватила его за рукав куртки. — Я пыталась сделать вид, что ничего не было, правда...

Он остановился, повернулся на нее. В глазах вечерняя усталость после осмотра территории и готовность к удару. Он оглядел ее настороженно, сглотнул слюну:

— И как, получилось?
— Нет, — она покачала головой, все еще держа его за рукав, вцепившись так, будто боялась, что он пропадёт.

Чувствовала, как внутри всё дрожит от холода, от нервов, от того, что он стоит так близко.

— Я не знаю, что с этим делать, — выдохнула Ника. Слова полились сами, без контроля. — Когда ты рядом... — она провела рукой по шее. — Я злюсь. Постоянно. Хочется тебя ударить или сказать что-нибудь гадкое.

Валера тихо усмехнулся.

— Очень романтично.
— Не перебивай.

Он поднял свободную руку в примирительном жесте. Вероника вдохнула глубже.

— Но когда тебя нет... — продолжила она тише. — Я думаю о тебе всё время, у меня наверное беды с головой.

Ника только сейчас подняла на него глаза, увидела, что Турбо не отводит от нее взгляд, и как ошпаренная одернула от его рукава свою ладонь.

— И это меня бесит ещё больше. Вот. Всё. Я сказала.

Турбо смотрел на неё так, будто у неё выросла вторая голова. Сначала недоверчиво, потом... Потом в его глазах заплясал радостный огонёк.

— Беды с головой? — переспросил он тихо. — Ну, в бедах с головой мы с тобой ещё посоревнуемся.

Ника молчала, не зная, что добавить. Сказала всё. Вывалила как есть. Теперь его очередь. Турбо оглядел ее с головы до ног, и его губы тронула  знакомая  всем довольная усмешка.

— Мне этого достаточно.

Она удивлённо моргнула.

— Чего?
— Того, что ты пришла... А вообще, Ростовская, ты мне желание проспорила, помнишь?

Он шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. Ника нахмурилась, пытаясь сообразить, к чему он клонит.

— Турбо, ты серьёзно? Ты решил об этом сейчас вспомнить?
— Ну да, — кивнул он, и его глаза блеснули в темноте. — У меня как раз есть одно желание.

Она смотрела на него в недоумении, пытаясь понять, что за игру он затеял. А потом его большая рука легла ей на затылок, пальцы зарылись в волосы, и он, наклонившись, поцеловал её.

Сначала Ника застыла. Мозг закричал: "Что происходит? Мы ничего не решили" Но тело не слушало ее, и когда губы Турбо накрыли её, она не смогла сопротивляться. А потом и не захотела.

Ростовская ответила с отчаянием выпустив все чувства, которые так долго выстраивала в ряд. Её руки вцепились в его куртку, притягивая ближе. Он прижал её сильнее и  стало трудно дышать. Они целовались, будто не видели друг друга сто лет. Будто каждым прикосновением губ говорили то, на что не хватало слов. Всю злость, всю невысказанную нежность, весь этот дурацкий страх быть отвергнутыми они вложили в этот поцелуй.

Холодный воздух двора смешивался с тёплым дыханием. Где-то хлопнула дверь подъезда, но они даже не заметили. И когда наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Ну и что это значит? — спросила Ника хрипло, не отпуская его куртку.
— Что я потратил одно из двух желаний, — ответил Турбо, и вновь уверенно ухмыльнулся.
— Я не об этом.
— А я о том, — он провёл большим пальцем по её щеке, стирая упавшую снежинку. — Ростовская, я себя вёл с тобой как мудак. Конченый. И не раз. Разве у меня есть шанс всё исправить?
— В мудачестве мы с тобой ещё посоревнуемся, — сказала она, и уголок её губ дрогнул.
— Это значит "да"? — спросил он.
— Это значит, что я посмотрю на твое поведение, — Ника вновь взяла себя в руки и вернула колкий тон. Лицо горело румянцем и выдавало ее счастье.
— А я на твое, — улыбнулся Валера, все еще стоя вплотную к ней.

Они стояли молча посреди заснеженного двора, и Ника осознала: всё. Их война кончилась. Они оба проиграли. Проиграли эту битву за равнодушие. И это было лучшее поражение в жизни.

— Пошли, провожу, — сказал Турбо, отстраняясь, увидев, как Никины губы подрагивают от холода.

Вероника шла и глупо улыбалась в темноту, радуясь, что он не видит. Но он, кажется, тоже улыбался. Им обоим было хорошо. Просто хорошо.

•

Дома было тихо. Ника разулась, прошла на кухню, чтобы выпить воды, и замерла.

На столе, прямо по центру, лежала халва в шоколаде. Та самая. Её любимая, которую в их районе было не достать. А рядом пустая кружка отца. Он купил халву специально для неё. После всего, что она ему наговорила той ночью. После того, как папа узнал, кто она и разочаровался в ней. По крайней мере Ника так считала. Но в ту ночь он разочаровался лишь в себе, что позволил своей единственной дочери чувствовать себя ненужной собственным родителям.

В груди стало горячо от понимания, что её любят. По-своему, где-то коряво, но любят.
Вероника на цыпочках прошла к двери родительской спальни, приоткрыла. Они сопели в темноте.

— Я люблю вас, — прошептала Ника в тишину. — Обоих.

Вероника тихо прикрыла дверь и пошла к себе. Погасила свет, забралась под одеяло и долго лежала, глядя в потолок и улыбаясь.
Сегодня случилось слишком многое.

Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений, самый спокойный за последние четыре месяца.