Чужая | Турбо

«Мать учит наизусть телефон морга
когда ее нет дома слишком долго
отец приходя не находит дверей
и плюет в приготовленный ужин»

— Может все-таки у меня переночуешь? — с ноткой переживания и жалости уточнил Сутулый.
— Нет, вдруг Домбыт опять придут... Надо быть рядом.

Попрощавшись с Ильёй, Вероника поднялась на свой этаж и замерла у двери. Сердце стучало неровно, как после забега.
Она не спешила повернуть ключ. Просто стояла, слушая, как шумят трубы под потолком. В голове крутились те же слова, что отец швырял ей в лицо — «не дочь», «позор», «шестерка бандитская». Казалось, если сейчас открыть дверь, всё начнётся заново: крик, хлёсткие звуки ударов по стене, засов, щёлкнувший изнутри. Она сглотнула, коснулась горящей от тревоги щеки. Внутри всё стягивалось страхом, стыдом, злостью. Но уйти она не могла.

— Ладно, — прошептала она сама себе, — идём.

Ключ повернулся почти беззвучно. Ника замерла на пороге, в квартире было темно. Только лунный свет из окна прихожей ложился полосой на деревянный пол. Тишина. Ни разговоров, ни шагов.

Она осторожно сняла ботинки, прошла в кухню. Запах стоял тяжёлый: перегар, недоеденная колбаса, въевшийся в фасады табачный дым. На столе две бутылки водки, одна пустая, другая с мутным остатком на дне.

Девушка замерла, потом медленно выглянула в коридор. Из родительской комнаты слышалось ровное, тяжёлое дыхание с легким прихрапыванием — оба спали.

Она облегченно выдохнула. Сняла куртку, повесила на тоненький крючок. Сердце постепенно успокаивалось, не придется оправдываться за побег. Она впервые была рада запойным выходным. Всё обошлось.

•

Субботнее утро началось спокойно. Вероника неспешно выпила любимый чёрный чай под монотонный храп родителей. Прибралась на кухне, заплела длинные волосы в тугой хвост и выдвинулась на традиционный сбор, который сегодня проходил на «клетке»—спортивной площадке за пару дворов от её дома меж парой двухэтажек.

Пацаны в полном составе толпились вокруг своего старшего—Адидаса. Вероника оглядела собравшихся, отметив, что во вчерашнем происшествии в дк никто не попался милиции. Девушка легонько кивнула, приветствуя пацанов, те также безмолвно ответили на ее жест.

Адидас медленно выдохнул пар и, оглядывая всех, заговорил. Голос низкий, чёткий, с той самой расстановкой, когда каждое слово будто чеканят.

— Расклад такой. Те, кто за нашим видаком пришли, начали воду мутить. К нашим шляться, за семью цепляться!

Пацаны закричали, руки взмыли вверх в негодовании, толпа бесилась.

— Тихо!!!—прокричал Вова— И это только начало. Зубы на нас точат. Не нравится никому, что мы сами по себе-сила! Что вес имеем. Что мы улица, что бизнес хотим делать, что ни под кого ложиться не собирались и не собираемся. Универсам-не шавки, у нас свои дела, свой порядок, ни на какие условия и дележи мы не согласны! Никаких шестьдесят на сорок мы не потерпим! — прорычал последнюю фразу старший, глядя Веронике в глаза.

— Вот только беда в том, что не все это понимают — говорит с упреком, громко так, чтоб все услышали.

Толпа тихо оживилась. Кто-то хмыкнул, кто-то фыркнул, не называя имён, но все догадывались , про кого речь.

— Косяк есть косяк! Зима— обращается он к Вахиту, подзывая ладонью

Лысый парень смотрит недоуменно, но делает шаг вперед. Вероника напрягается, Вова продолжает:

— Фанеру Ростовской, за самоуправство

Турбо дернулся, будто хотел вмешаться, но сразу опустил голову, стараясь отвлечься от надоедливых порывов. У него сжалось всё внутри. Настолько, что даже воздух в лёгкие не шёл. Он смотрел в снег под ногами. Он знал, что у неё недавние швы, голова после сотрясения. Знал, как она падала в больнице, как бледнела. Знал, но молчал, чтоб никто не увидел, что он постепенно предал свои принципы.

— Вова, — тихо говорит Зима. — Она ж...
— Я сказал, фанеру.
— Это перебор. Она ж девочка. Еще и с сотрясом этим...

Вова с размаха бьет Зиме в нос кулаком, тот отшатывается, хватается за него рукой, кровь капает на серый снег.

— Воспитывать не умеешь— значит оба отхватываете.

Зима сжимает кулаки, поднимает взгляд на Адидаса. Потом на Нику. Та молчит. Не дрожит. Смотрит прямо. Подходит к нему ближе и говорит шепотом:

— Бей, все в порядке.— совесть грызет за то, что старший отвечает за ее провинность.

Он виновато кивает. Размахивается и бьет, не сильно, но достаточно для того, чтобы губа налилась и начала кровоточить. Сутулый и Турбо зажмуриваются и отводят взгляд. Ника отшатывается, быстро вдыхает воздух и стирает кровь с подбородка. На секунду в глазах мутнеет, Марат тут же подхватывает ее под руку.

— Вот теперь, может, дойдёт!— бросает Вова— И че–это наша дисциплина?—тон голоса автора повышается, разрезая холодный воздух— Вы не готовы все! Я на вас сейчас на всех смотрю, вы не готовы! Сборище дрищей! А че мы делать то будем, когда замес начнётся? Как шавки ляжем!

Некоторые пацаны виновато опускают головы. Турбо монотонно кивает, соглашаясь со сказанным. Зима держится за пульсирующий после удара нос. Адидас молчит пол минуты, оглядывая всех, а после продолжает уже тише:

—Значит, смотрите: щас все тридцать кругов бежим, кто не пробежит—получит весь возраст, понятно?
— Слышали, че старший сказал? Быстро побежали! — подал голос Валера, скидывая куртку на металлические ворота.
— Давай, давай— подгонял младших Сутулый.

И универсам дружным строем побежади вдоль металлического забора.

— Давай, запевай, какую знаете?—прокричал Вова, как тренер прохаживаясь вдоль строя— «Седую ночь» знаете?

Пацаны согласно закричали в ответ и на счет три мужские голоса и один хриплый женский слились в песне.

«И снова седая ночь и только ей доверяю я»— сбивчиво из-за одышки разносилось по площадке.

Сява резво бежал впереди всех, с улыбкой до ушей громко запевая, энергия лилась через край. Ростовская, держась за шрам на боку все же бежала, даже в середине потока, не сбавляя темпа и не отставая. Не хотела, чтобы кто-то подумал, что ей тяжело, что не достойна тут быть.

— Эй, Ростовская, ты там не отваливайся, — крикнул Сява, повернувшись и побежав задом наперед. — Если упадёшь, я тебя нести не буду!

Девушка задорно улыбнулась и эта дружеская подколка прибавила ей сил, она ускорила темп.

— Кто кого еще понесет, малой. Слабые стартуют с места!

Лампа бежал рядом с Никой. У него волосы слиплись от пота, щеки пылали, дыхание сбивалось.

— Я думал, — сказал он между вздохами, — на физре было хуже. Ошибался.

Они переглянулись, и на секунду оба засмеялись. Заливисто и искренне.

Когда Адидас, наконец, рявкнул: «Стоп!», все почти синхронно осели на землю, пытаясь отдышаться. Горло болело от морозного воздуха. Не прошло и 30 секунд, как голос смотрящего раздался снова:

— Всё, отдохнули? — спокойно спросил он. — Тогда отжимания. Пятьдесят.

— Да он издевается, — тихо простонал Шнур. — У меня руки не слушаются.
— Зато язык, я смотрю, работает, — бросил Турбо сухо. — Будешь им отжиматься.
— А ты, может, сам покажешь, как надо, командир? — огрызнулся Шнур.

Турбо молча принял упор лёжа и начал отжиматься. Быстро, чётко, как машина. Сутулый рядом, синхронно. Через пару секунд подключились все. Гул дыхания, хруст снега под ладонями, счёт Вовы.

Адидас наблюдал молча, потом рявкнул:

— Подтягивания. Пошли по очереди.

Под турником выстроились цепочкой. Лампа попытался первым, но с третьего раза соскользнул, с хрустом упав на землю. Все заржали.

— Да тихо вы, — фыркнул он, — просто ладошки вспотели!

Турбо подошел к пацану и взяв за ноги помог ему вытолкнуться наверх. Пацаны заскандировали: «Лампа! Лампа!» и мальчонка подтянулся один раз под вопли Универсама и апплодисменты.

Пацаны сменялись один за другим, сначала турник, потом отработка ударов, приёмов, и снова по кругу. Все куртки давно валялись в углу площадки. Щеки у каждого налились ярко красным румянцем, пульс повышался. Гомон стоял на весь район.

К концу тренировки все еле держатся на ногах. Вова стоит посреди площадки, смотрит, как его «возраст» добивает последние приемы в спаррингах.

— Вот теперь похоже на дело, — говорит он наконец, — вот теперь вижу, что может и покажем чё Домбыту. Покажем, что Универсам-короли Казани??!!!

—Да!!!
—Покажем!
—УКК!!!

Вспотевшие от нагрузок пацаны воодушевленно воскликали. И тем же дружным строем двинулись в качалку: обработать стертые об лед ладошки и полученные в состязаниях раны.

•

— Чё, живы? — буркнул Сутулый, открывая металлический ящик с аптечкой, где, кроме бинтов и йода, лежала «дезинфицирующая» бутылочка водки и какие-то таблетки в смятых блистерах.
— Я ноги не чувствую, — простонал Пальто, валясь на мат. — Там, кажется, лёд под кожей уже.

Вова кинул всем тряпки, перекись и вату.

— Сам каждый себе. Не детский сад тут, — буркнул он.

Ника присела на корточки у стены. Куртка наполовину расстёгнута, волосы прилипли к вискам. Лицо опухшее. Зима приложился сильно, да и на спаррингах досталось. Рука дрожала, когда она открывала водку. Приложила к рассечению на губе — глаза сами зажмурились.

— А тебе не стыдно, что тебя девчонка защищает?— спрашивает Лампа у неподалёку сидящего Зимы
— Стыдно, — честно отвечает Вахит.
— Ну и хорошо. Значит, не совсем потерянный случай.

— Так а что с салоном то в итоге?—поинтересовался Турбо, обматывая бинтом стертые об лёд ладони.
— Пока ничего, работаем как было, но никаких процентов мы с Домбытом делить не будем, если они хотят войны—они ее получат.

Адидас медленно обвел взглядом всех своих «бойцов», и в этой секунде каждый понял — это не метафора, это «приказ», и лица стали жесткими, как бетон.