Шанс, чтобы все исправить [ЗАВЕРШЕНО]

Все случилось спустя три дня после этого разговора. Три долгих дня, проведенных в дурном настроении. Можно, конечно, было бы сказать, что после того разговора, прошедшего в больнице, Гарри приполз домой, не разбирая дороги. По приходу - уединился в комнате и напился дрянного виски, выкурив две пачки сигарет, а на утро, умирая от похмелья, не явился на работу. Нет, разумеется, хотелось отвлечься, забыться. А главное, избавиться от ощущения, что хоть и Деннис был наказан, пазл собран не весь.
Но дело до одиночной пьянки еще не дошло - не настолько тяжелой оказалась потеря, кроме того, злость проясняет мысли. Домой он пришел с довольно ясным умом, открыл дверь твердой рукой, плеснул себе апельсиновый сок. Недолго думая, послал сову Джинни, надеясь, что она не спит. Гермиону тревожить было нельзя - он был до сих пор на нее зол за то, что вечно сует нос, куда ни попадя, особенно, когда ее не просят. И она зла на него по своим, непонятным ему, причинам. Рон, наверняка устал на работе.
Честно говоря, все это было сплошным лукавством: по прошествии пяти лет, по-настоящему веселиться умела только Джинни. Она напивалась вдрызг, никогда не жалела денег и с ней можно было развлечься по-взрослому. Не то, что Гермиона, чаще всего сидевшая с постным лицом, жалуясь на работу. Нет, с ней было весело, но работы хватало и в Министерстве. Рон же постоянно отсчитывал положенное ему время: так, еще пять минут и я опоздаю, меня ждет неприятный разговор с Гермионой; и стрелял глазами в одиноких красивых дамочек, поэтому, Гарри с ним разделить его веселье не мог. Напиться Рон тоже не мог из-за того же неприятного разговора. Конечно, решение ситуации было одним: встречаться всем втроем. Но тут же появлялись проблемы - в присутствии Рона о работе разговаривать было нельзя.
Рон помогал Джорджу в работе с магазином, а ведь всегда мечтал стать Аврором. Кроме того, он сам прекрасно понимал, что Молли и Артур попросили поработать с Джорджем из простейших мер безопасности: Джордж, по понятным причинам, постоянно норовил причинить себе вред. Долгое время его держали в больнице Святого Мунго, а когда его выпустили..? вылечили...?, то настоятельно рекомендовали Джорджу не оставаться наедине с собой и подолгу не разглядывать зеркала и отражающие поверхности. Поэтому за ним нужен был присмотр. Так, Рон пропустил обучение на Аврора. Сейчас он об этом жалел в меньшей степени - магазин приносил доход, но, как бы то ни было, жалел все же.
Так что, если собраться втроем (Рон, естественно, при будущей жене не делал выпадов в сторону других девушек), друзья Гарри начинали обсуждать дела семейные - вот уж точно, безудержное веселье.
Ответ пришел уже через пять минут:«На том же месте, через час».
Через час, так через час, Гарри пожал плечами. Есть время взбодриться под душем (остыть, если быть более точным). Несмотря на мнимое спокойствие, его, на самом деле, жутко потряхивало изнутри: казалось, все внутренние органы решили устроить вечеринку и, весело подпрыгивая, рвались наружу вместе с рвотным потоком.
Ошалелые нервы, работающие на износ практически весь день, здорово обрадовались холодным потокам воды. Гарри стоял под душем и ровным счетом ни о чем не думал. Добрый час он не думал о Малфое. Он не думал, не представлял себе его важное, острое лицо с резко очерченным подбородком; не представлял себе его по-юношески стройное тело, состоящее из тугих мышц - ничего ни добавить, не убавить. Не представлял серую сталь глаз; сухие, покрытые трещинками губы; влажный настойчивый язык. Не представлял, как он важно ходит по территории поместья - мрачный, такой неуместный среди радостно цветущей зелени. Как напрягаются его плечи, когда он, подтягиваясь, запрыгивает на борт фонтана. Как капли фонтанной воды, попадая на его лицо, соблазнительно блестят на его мраморной коже, бархатной на ощупь. Как он бросает на Гарри скучающие взгляды из-под прикрытых век, которые выходят немного томными, едва ли не влюбленными, зовущими. До дрожи в коленках и мурашках вдоль позвоночника.
Не представлял. Как-то само так вышло, что он содрогнулся, заканчивая дикие, обрывистые движения рукой. Оперся другой рукой о черную плитку - оргазм здорово подкосил его ноги. Несколько минут он стоял, пытаясь отдышаться. А затем выйдя из душа, он насухо вытерся и несколько минут стоял, тупо уставившись в запотевшее зеркало.
Не представлял - сознание само подсовывало образы, смутные и расплывчатые. Но он совершенно отчетливо видел Драко, висящего под потолком, с безвольно опущенной головой, залитого кровью до ног. Что он чувствовал? Он видел его какую-то долю секунды, но эта картина, в отличие от других, выглядела в памяти четкой и резкой. Она будто врезалась в каждую мысль Гарри, заставляя от ярости сжимать кулаки, заставляя его кровь кипеть от ненависти ко всем врагам Малфоя. Это картина являлась откровенным издевательством над всем существом Гарри.
Нет, ему всегда нравился Деннис. Но жалко его не было. Было немного жаль, что он никогда не замечал, какой жестокостью обладал младший Криви. И, если бы у Гарри был выбор, он бы убил его намного раньше, чем Деннис бы смог навредить Драко. Подумав об этом, Гарри ухмыльнулся. Мысль о том, что будь у него выбор, он бы не подпустил Криви к работе, появилась гораздо позже мысли об убийстве. И опять острая игла кольнула в самое сердце, будто чутье подсказывало, что не достает еще одного куска мозаики.
Да, он бы убил еще раз. Таким был Герой - он никогда не был положительным персонажем. А война, приключившаяся с ним в столь юном возрасте, закаляла не хуже огня. И он стал именно таким: острым клинком, способным лить кровь; но между тем, настолько идеальным, настолько необходимым, что на проявления жестокости все смотрели уже как на одну из составляющих.
Клинок ранит, упиваясь кровью. Но и защищает.
Гарри быстро оделся и аппарировал к месту встречи.
Его занесло в маленький закоулок, где его уже ждала Джинни. Выглядела она, как всегда, потрясно: ее длинные белые ноги были одеты в откровенно короткие джинсовые шортики (Гарри едва не спросил - не малы ли они ей?); на ней была черная, плотно прилегающая к телу, футболка и джинсовая куртка без рукавов; цепочка маленькой сумочки расчерчивала ее грудь. На ногах ее красовались кеды, волосы были распущены. Она стояла, лениво прислонившись к стене, и, испугавшись хлопка аппарации, так и застыла с сигаретой в зубах. Она быстро выхватила сигарету и стала поспешно тушить ее о стену.
- Это всего лишь я, - успокоил ее Гарри. Она облегченно выдохнула.
- Мало ли кого занесет, - она пожала плечами, - ну, пошли, что ли.
И они пошли. И закружилось в темном клубе, завертелось за маленьким столиком - Джинни на нем потом стала танцевать что-то невероятно соблазнительное. Двигалась она изящно, плавно, иногда резко вскидывая голову, отчего ее рыжие волосы огненной радугой взлетали вверх. Гарри любовался ею, да, что там - ею любовался весь клуб, даже женская половина. Джинни - это настоящий огонь, сгусток энергии. Ей постоянно нужно двигаться, иначе она затухнет, как уголь, ей нужен ветер, достаточно сильный, чтобы поддерживать ее вечное сияние, и достаточно слабый, чтобы не потушить совсем.
Таким ветром был любой мужчина, который оказывался рядом - лишь бы смотрел обожающими глазами, лишь бы носил в сердце напрасную надежду завладеть ею. Какой-то паренек схватил Джинни за руку, заставляя наклониться, отчего она качнулась, едва не упав, но в итоге опустилась, упершись коленями в стол. И парень тут же притянул ее голову к себе, вцепляясь без церемоний в ее губы жёстким поцелуем. Она неловко взмахнула рукой, стараясь удержать равновесие - Гарри перехватил ее руку, развернув к себе, отдернув от наглеца. И сам принялся ее целовать.
Не сказать, что это было сделано с любовью или с каким-то желанием - нет, так целуются опьяневшие подруги: из любопытства, из предполагаемой порочности. То было для Гарри таким же экстравагантным, как если бы Джинни целовала Гермиону (а такое было), это немного подстегивало, будоражило, но не более того.
Короткая ночь постепенно перекочевала в алеющее рассветным небом утро, чему Гарри удивился. События вечера еще кружили в голове шумными вертолетами, он бережно придерживал Джинни, которая едва стояла на ногах, постоянно норовя столкнуться нос в нос с асфальтом. Пока они шли от клуба в знакомый переулок редкие прохожие смотрели на них с осуждением. И завистью. Если и могли прохожие в чем-то обвинить двух пьяных, поддерживающих друг друга от падения, людей, то только в молодости и безрассудстве. И завидовали тому, что им с утра приходилось идти на работу, а не после бурной ночи переставлять заплетающиеся ноги до дома. После еще одного косого взгляда не менее окосевшая Джинни показала прилично выглядевшему дядечке неприличный жест и хрипло произнесла:
- Завидуй, чмо!
Гарри улыбнулся, но поспешил свернуть за угол в переулок прежде, чем Джинни выкинет еще что-то подобное. Он аппарировал ее к себе: Джинни до сих пор жила в Норе, и Молли бы хватил удар, увидь она свою дочь в таком виде. Но это был не первый раз, поэтому Молли, как и Артур, твердо полагала, что она у своего лучшего друга, и по совместительству лучшего парня на земле - Гарри Поттера.
Гарри проснулся на полу в гостиной. Не то, чтобы он был сильно пьян вчера. Наверное, именно поэтому-то и оказался на полу. В более-менее трезвом сознании он рассудил, что уложить Джинни на диван выглядит вполне по-джентельменски. О чем он пожалел: все тело ныло, а затекшая рука никак не могла прийти в порядок. Он сфокусировал взгляд на Джинни. Она лежала на животе, рука ее свисала с дивана, крепко сжимая полупустую бутылку, а по спине рассыпались пряди огненно-рыжих волос. Она по-прежнему была обута в кеды. Гарри отметил про себя, что шорты ее были больше похожи на трусики. И тут же подумал о том, есть ли белье на Джинни вообще.
С работы вестей не было: еще более тревожный знак, чем кипа писем и стайка недовольных сов. Значит, Гермиона все еще злится. Гарри сел, припоминая события вечера. Мыслительный процесс, точнее - слабая потуга, намек на него, - неумолимо вызвал головную боль. Гарри зажмурился. Во рту было сухо, казалось, что его язык потрескался от жажды. Гарри, скривив лицо, подвигал челюстями, будто прожевывая ощущение. Он огляделся в поисках воды, взгляд его упал на бутылку - она была слишком массивной, чтобы содержать в себе пиво, но чтобы там ни было, Гарри смело вытащил бутылку из цепких пальчиков Джинни и вылил жидкость в себя. Шампанское.
- О-о-х, - донесся до него такой горестный вздох, что Гарри с сочувствием взглянул на девушку. Джинни села, двигая челюстями, как раньше Гарри.
- Опять я у тебя, да? - Она взялась рукой за голову, будто боялась, что та соскочит с плеч и убежит. - Чертов педик. Целуешь меня, а сам педик. И никакого секса.
Это звучало почти обвиняюще.
- Я тебя не обманывал, ты просто в который раз надеешься соблазнить голубого парня, - парировал Гарри.
Потом глаза Джинни вдруг сузились, будто она вспомнила нечто важное, губы превратились в тонкую нитку. Гарри, наблюдавший за ее лицом, сам резко поменялся в лице и вспыхнул, как спичка.
- Значит, Малфой, - процедила она сквозь зубы. А вчера казалась понимающей, пьяно кивая на реплики типа: «он такой, ты не понимаешь, он весь... как паутина, нежный», - и не терпит сожаления, - продолжила она, будто читая мысли брюнета. Потом снова вздохнула, еще горше:- Мерлиновы трусы! У тебя есть что-нибудь выпить? Пиво, например?
Джинни никогда не пила никаких зелий от похмелья. Бог весть почему. Однажды она объясняла, что вечеринка, после которой не болит голова - вовсе не вечеринка, поэтому клин вышибала клином. И как-то сказала, что огонь внутри нее требует топлива - горючего, а не зелий.
Гарри лишь аккуратно покачал головой - если перестараться в отрицании, голова точно отвалится и покатится, гулко отпрыгивая от пола.
- Где моя сумочка? - Джинни пошарила рукой по дивану, наконец, найдя ее, вытащила сигарету, подкурила, щелкнув зажигалкой. Курить прямо в гостиной, стряхивая пепел на ковер, позволялось только Джин. - Сходи за пивом, будь другом?
Гарри коротко кивнул. Все, что угодно, лишь бы не разговор о Малфое. Это было прежде поцелуя, прежде чем Джинни взобралась на стол. Но гораздо позже нескольких стопок водки. Он выпил антипохмельное зелье, умылся (абсолютно зря - перегаром от него пахло за милю), переоделся и вышел из дома, оставив Джинни одну.
Голова заработала куда лучше, вчерашняя пьянка восстанавливалась кусками мозаики. Воспоминания вертелись, их сложно было ухватить за хвост, притянуть к себе, разобрать, что реально, а что нет. Но в трех вещах Гарри был уверен абсолютно: он вчера целовал Джинни, снова. Он вчера говорил ей о Малфое. Гарри едва не стиснул зубы, пытаясь припомнить, что именно он сказал ей. Что-то невероятно скучное: в памяти всплыло, как голова Джинни, подпираемая рукой с зажатой промеж пальцев толстой сигаретой, не удержалась и с грохотом, обещающим пролом черепа, рухнула на стол. Ее этот разговор утомил. Странно, что она вообще что-то помнит.
Он говорил, какие изящные у Драко руки. Какие длинные пальцы на его руках, опять же изящные. Они будто были созданы для того, чтобы носить кольца из настолько редкого и дорого материала, что позволялось только ему. Как он выглядит - он всегда держится так, будто мир у него в долгу. И Драко своим присутствием всегда оказывает услугу миру и людям вокруг. Держится непринужденно, даже немного отстраненно. Но, когда ты видишь его глаза, создается впечатление, что хоть ты и сам явился к нему, сам навязал свое общество, он говорит с тобой лишь потому, что он сам этого захотел - он снизошел до тебя. К нему тянет, как железную стружку к сильному магниту. В нем все надуманно, все сложно: небрежная челка, спадающая на глаза; движение белесых бровей. Кажется, что ты знаешь его всего, а на самом деле даже и не знаешь, кого ты видишь перед собой. Он будто носит перед тобой тщательно продуманную маску.
И все же он идеален - обладать таким значило бы обрести нечто большее, чем просто любовника. Он идеален до последней черты лица, до пепельно-белой пряди волос, до кончиков ногтей. Будто произведение искусства, статуя, изваяние с таким же каменным, непроницаемым лицом. Весь его вид говорит: вот он я, простой как нота; сложный, как песня; и важный, как музыкант. Необходимый, как бы трудно это признать не было.
И за всей этой надуманной небрежностью, за этими тонкими чертами лица, за его мрачностью, искрометной колкостью, за его серыми, холодными, как глыба льда, глазами скрывался характер, настолько сильный, что Гарри и представить себе не мог.
Гарри, успевший за этими мыслями уже взять четыре бутылки пива, подошел рассчитаться за покупку. Мысли о Малфое, несомненно, отвлекали от всего мира в целом, но не от третьей вещи, которую Гарри мог знать наверняка, если, конечно, глаза не захотели сыграть с ним злую шутку. Но глаза его не обманывали. Впереди него, в черной широкополой шляпе, странно краснея, рассчитывалась за бутылку вина Астория Гринграсс.