28
28. Настоящее
Я открываю шкатулку. Грэм бездействует. Он просто молча стоит рядом со мной. Я беру конверт с письмом, адресованным ему. Протягиваю ему и снова заглядываю в шкатулку.
Беру конверт со своим именем, предполагая, что больше в шкатулке ничего нет, так как мы положили туда только эти два письма. Но там лежат еще несколько писем, все адресованные мне и датированные. Он, оказывается, добавлял письма. Я вопросительно смотрю на него.
– Мне нужно было сказать тебе то, чего ты никогда не хотела слушать.
Он хватает свой конверт и выходит на заднее крыльцо. Я несу шкатулку в гостевую комнату и закрываю дверь.
Я сижу одна на кровати, держа в руках тот единственный конверт, который ожидала найти в шкатулке. Тот, что видела в нашу первую брачную ночь. В правом верхнем углу конверта он написал дату. Я открываю другие конверты и складываю страницы в том порядке, в каком они были написаны. Я боюсь это читать. И боюсь не читать.
Много лет назад, когда мы запирали шкатулку, я не сомневалась, что мы откроем ее только в двадцать пятую годовщину свадьбы. Но это было до того, как мы столкнулись с реальностью. До того, как узнали, что наша мечта о детях никогда не сбудется. До того, как поняли, что чем больше пройдет времени, чем больше я переживу моментов отчаяния, чем больше Грэм будет заниматься со мной любовью, тем все это будет больнее.
Дрожащими руками я прижимаю страницы к одеялу и разглаживаю. Потом беру первую страницу и начинаю читать.
Все-таки я не готова. Мне кажется, люди, которые женятся по правильным причинам, едва ли ожидают, что такой момент наступит. Я напрягаюсь, словно готовлюсь к удару, и начинаю читать.
Дорогая Квинн!
Я думал, что у меня будет больше времени, чтобы написать это письмо. Мы ведь не собирались пожениться так скоро, поэтому пишу в самую последнюю минуту. Я не очень силен в письмах, поэтому не уверен, что смогу передать словами все, что хочу сказать. Я лучше разбираюсь в цифрах, но не хочу утомлять тебя уравнениями типа «Я плюс ты равняется бесконечности». Если ты думаешь, что это глупо, тебе повезло, что ты встретила меня сейчас, а не в школьные годы.
В седьмом классе я сочинил любовное стихотворение, которое собирался записать и подарить своей первой девушке. Слава богу, прошло много лет, прежде чем у меня действительно появилась девушка. К тому времени я понял, что это была плохая идея – вставлять в стихотворение названия элементов из периодической системы химических элементов. Но сейчас, рядом с тобой, я достаточно уверен в своей мужественности чтобы наконец найти применение этому любовному стишку. Потому что да, я его помню. Кое-что из него.
Ты целебна, словно йод,И легка, как водород.Стоит на тебя взглянуть,Мысли скачут, точно ртуть.Кожа гладкая, как цинк.Как дотронусь, сердце – «дзынк»!Стань скорей моей женой,Будет век наш – золотой!Вот так. Именно ты – та счастливица, которая сегодня станет женой автора этого стишка.
Хорошо, что ты прочтешь это только через двадцать пять лет, потому что после того, как мы сегодня поженимся, я больше не выпущу тебя из этого брака. Я как отель «Калифорния». Ты можешь любить Грэма сколько и когда захочешь, но никогда не сможешь уйти.
Священник приедет через два часа. Пока я пишу это письмо, ты наверху готовишься к свадьбе. Вчера по дороге сюда мы остановились у магазина для новобрачных и ты попросила меня подождать в машине, а сама сбегала и купила свадебное платье. Вернувшись в машину с пакетом, ты хохотала. Ты сказала, что продавщицы приняли тебя за сумасшедшую, – надо же, покупать платье за день до свадьбы! А ты сказала им, что так затянула с этим делом, что даже жениха еще не выбрала. Они так и ахнули.
Мне не терпится увидеть, как ты идешь по песчаному проходу. Ты и только ты, в этом платье, на пляже, без украшений, без гостей, без фанфар. А фоном будет весь океан. Но давай просто молить Бога, чтобы ни один из твоих вчерашних снов не сбылся.
Утром, когда ты проснулась, я спросил, что я пропустил, пока ты спала. Ты сказала, что тебе приснилось, будто мы женимся на пляже, но прямо перед тем, как мы сказали да, пришло цунами и смыло нас. Но мы не умерли. Мы оба превратились в морских убийц. Ты стала акулой, а я кашалотом, но мы продолжали любить друг друга, хотя ты была рыбой, а я млекопитающим. А остальная часть твоего сна была о том, как мы пытались любить друг друга в океане, полном существ, не одобрявших наши межвидовые отношения. На сегодня из всех твоих снов этот, пожалуй, мой любимый.
Я сижу во внутреннем дворике и пишу любовное письмо, на которое, как мне казалось, у меня оставалось еще пять месяцев. И немного нервничаю, потому что, как я уже говорил, я никогда не был силен в письмах. У меня не такое безумное воображение, как у тебя (о чем говорят твои сны). Но написать тебе о том, как сильно я тебя люблю, наверное, не так трудно, так что, надеюсь, это письмо и подарок послужат своей цели.
Честно говоря, Квинн, я даже не знаю, с чего начать. Наверное, разумнее всего начать с начала, правда?
Я мог бы начать с того дня, когда мы встретились на лестнице. В тот день я понял, что, возможно, моя жизнь сбилась с курса потому, что судьба приготовила мне кое-что получше. Но вместо этого я собираюсь вспомнить день, когда мы… не встретились. Ты, наверное, удивишься, потому что этого не помнишь. А может, и помнишь, только не осознаешь, что это был я.
Это было за несколько месяцев до нашей встречи в коридоре. Отец Итана устроил рождественскую вечеринку для своих сотрудников, и я пришел с Сашей. А ты была с Итаном. И хотя я признаю, что в то время еще был помешан на Саше, ты почему-то мне запомнилась.
Мы не были официально представлены друг другу, но ты была совсем рядом, и я знал, кто ты, потому что Саша указала мне на вас с Итаном несколько минут назад. Она сказала, что Итан вот-вот станет ее новым начальником, а ты вот-вот станешь его женой. На тебе было черное платье и черные туфли на каблуках. Ты собрала волосы в тугой пучок, и я подслушал, как ты в шутку говорила кому-то, что похожа на официантку. Все официанты были одеты в черное, а у девушек были такие же прически, как у тебя. Может, официантов в тот вечер не хватало, и я помню, что кто-то подошел к тебе с бокалом и попросил налить еще шампанского. Вместо того чтобы сказать, что он ошибся, ты просто зашла за барную стойку и налила ему шампанского.
Потом ты взяла бутылку и начала наполнять бокалы всем желающим. Когда ты наконец подошла к нам с Сашей, подоспел Итан и спросил, что ты делаешь. Ты сказала ему, что разливаешь напитки, словно в этом нет ничего особенного, но ему это не понравилось. По выражению его лица я понял, что ему неловко. Он сказал, чтобы ты перестала, потому что он хочет тебя кое с кем познакомить. Он ушел, и я никогда не забуду, что ты сделала дальше.
Ты повернулась ко мне и со смехом закатила глаза, потом взяла бутылку шампанского и предложила налить.
Я улыбнулся тебе и протянул свой бокал. Ты налила и Саше и продолжала предлагать шампанское другим гостям, пока бутылка не опустела.
Больше ничего я о том вечере не помню. Вечеринка была самая заурядная, настроение у Саши по большей части паршивое, и мы ушли пораньше. И, честно говоря, после этого я почти не вспоминал о тебе.
До того самого дня, когда снова увидел тебя в коридоре. Когда ты вышла из лифта и направилась к двери Итана, я не испытывал ничего, кроме ужаса и отвращения к тому, что происходило в квартире. Но я увидел тебя, и в какой-то миг мне захотелось улыбнуться. Я сразу вспомнил ту вечеринку и твою невозмутимость. Мне понравилось, что тебе было все равно, за кого тебя примут – за официантку или за невесту Итана Ван Кемпа. И вот, когда ты присоединилась ко мне в коридоре и твое присутствие каким-то образом заставило меня улыбнуться в худший момент моей жизни, я понял, что все будет хорошо. Понял, что неизбежный разрыв с Сашей меня не сломит.
Не знаю, почему я никогда не говорил тебе об этом. Может, потому, что мне нравился сам факт нашей встречи в коридоре при одинаковых обстоятельствах. А может, опасался, что ты не вспомнишь ту вечеринку и как наливала мне шампанское. Потому что с чего бы тебе это помнить? Совершенно незначащий эпизод. Пока это не случилось.
Я бы написал о нашей встрече в коридоре больше, но ты и сама все знаешь. Я мог бы написать больше и о первой ночи, когда мы занимались любовью, или о том, как, соединившись наконец, мы не хотели проводить ни секунды порознь. Или о дне, когда я сделал тебе предложение, и ты так безрассудно согласилась прожить оставшуюся жизнь с мужчиной, который, возможно, не смог бы дать тебе всего, что ты заслуживаешь.
Но обо всем этом я не хочу писать. Ты же все знаешь. К тому же я почти уверен, что в твоем письме подробно описана каждая минута нашей влюбленности, и мне не хочется повторять, что ты, скорее всего, можешь выразить все гораздо красноречивее меня.
Значит, мне остается только говорить о будущем.
Если все пойдет по плану, ты прочтешь это письмо в двадцать пятую годовщину нашей свадьбы. Немножко поплачешь при этом и размажешь чернила. Потом поцелуешь меня, и мы займемся любовью.
Но… если вдруг ты открываешь шкатулку, потому что наш брак не сложился так, как мы хотели, позволь сначала сказать тебе, что мне очень жаль. Потому что мы совершенно точно не стали бы читать эти письма до срока, если бы не сделали абсолютно все возможное, чтобы это предотвратить.
Не знаю, помнишь ли ты, но однажды у нас был разговор. Кажется, во вторую ночь, которую мы провели вместе. Ты сказала, что во всех браках есть моменты пятой категории и вряд ли твои предыдущие отношения выдержали бы их.
Я иногда думаю об этом. О том, почему одна пара способна пережить момент пятой категории, а другая нет. Я думал об этом достаточно, чтобы понять причину. Ураганы – не постоянная угроза для прибрежных городов. Безоблачных дней с отличной пляжной погодой гораздо больше, чем ураганов. То же и с браками: множество замечательных дней без ссор и споров, когда двое просто полны любви друг к другу.
Но бывают и дни с грозовой погодой. Пусть их всего несколько в год, но они могут нанести такой ущерб, что его не поправить и за много лет. Некоторые города хорошо подготовлены к плохим погодным условиям. Они экономят лучшие ресурсы и энергию, чтобы иметь запас и пережить следующую фазу.
Но другие города не так хорошо готовы к бедствиям. Они вкладывают все ресурсы в хорошие дни в надежде, что суровая погода никогда не наступит. Такая леность приводит к тяжелым последствиям.
Думаю, такова же разница между браками, которые выживают, и теми, что не выживают. Некоторые думают, что главное в браке – это те самые идеальные дни. Когда все идет хорошо, они любят друг друга сильно и нежно. Но если вложить все свои силы в хорошие времена, надеясь, что плохие никогда не наступят, на моменты пятой категории ресурсов может и не хватить.
Я не сомневаюсь, что у нас будет множество хороших моментов. Что бы ни приготовила нам жизнь, мы вместе создадим и сохраним прекрасные воспоминания, Квинн. Это данность. Но будут у нас и плохие дни, печальные дни и дни, которые проверят нас на прочность. И я хочу, чтобы в такие дни ты чувствовала абсолютный вес моей любви к тебе. Обещаю, что во время бурь буду любить тебя больше, чем в прекрасные дни. Обещаю любить тебя, когда тебе больно, больше, чем когда ты счастлива.
Обещаю больше любить тебя в бедности, чем когда мы будем купаться в богатстве.
Обещаю больше любить тебя, когда ты плачешь, чем когда смеешься.
Обещаю больше любить тебя, когда ты больна, чем когда здорова.
Обещаю больше любить тебя, когда ты будешь меня ненавидеть, чем когда будешь любить.
И я обещаю… Клянусь… что я люблю тебя больше, когда ты читаешь это письмо, чем когда я его писал.
Я не могу дождаться, чтобы провести с тобой остаток своей жизни. Мне не терпится пролить свет на все твои совершенности.
Я люблю тебя.
Так сильно.
Грэм
* * *
Дорогая Квинн!
Должен начать с извинений. Прости, что я снова открыл шкатулку. Прости, что мне пришлось написать еще одно письмо. Но я чувствую, что ты скорее одобришь это, чем расстроишься.
Сейчас будет немного цифр. Знаю, ты ненавидишь математику, но я-то ее люблю и должен кое-что подсчитать для тебя. Прошел ровно год с того дня, как мы решили создать семью. Это означает, что между тем днем и сегодняшним прошло 365 дней. Из этих 365 дней мы занимались сексом около 200 дней. Примерно четыре ночи в неделю. Из этих 200 дней у тебя была овуляция только в 25 % случаев. Около пятидесяти дней. Но вероятность того, что женщина забеременеет во время овуляции, составляет всего двадцать процентов. Это десять дней из пятидесяти. Поэтому, по моим подсчетам, из общего числа 365 дней, прошедших между днем, когда мы впервые начали пробовать, и сегодняшним, учитывалось только десять из этих дней. Десять – это ничто. Как будто мы только начали пробовать.
Я записываю это только потому, что вижу твое беспокойство. И знаю, что, когда в нашу двадцать пятую годовщину ты прочтешь это письмо, мы, вероятно, будем близки к тому, чтобы стать бабушкой и дедушкой, и все подсчеты не будут иметь никакого значения. Но как бы я ни хотел, чтобы тебе запомнились идеальные дни, я чувствую, что следует немного поговорить и о днях не столь идеальных.
Ты сейчас спишь на диване. Твои ноги лежат у меня на коленях, и время от времени ты вздрагиваешь всем телом, словно подпрыгиваешь во сне. Я пишу тебе, а твои ноги то и дело ударяют меня по руке, заставляя ручку соскальзывать со страницы. Если ты сейчас силишься разобрать каракули, то ты сама в них виновата.
Ты никогда не засыпаешь на диване, но вечер был утомительным. Твоя мать проводила одно из своих модных благотворительных мероприятий. Получилось это довольно забавно. Тематическое казино с игорными столами, где можно было играть в азартные игры. Конечно, игра была благотворительной, так что выиграть нельзя, но все-таки лучше, чем другие скучные мероприятия, когда приходится сидеть за столом с людьми, которые нам не нравятся, и слушать речи людей, которые только и делают, что хвастаются собой. Вечер был прекрасным, но я довольно быстро заметил, что ты устала от вопросов. Это были просто безобидные, случайные разговоры, но иногда и случайные разговоры сильно утомляют. Даже обижают. Я снова и снова слышал, как тебя спрашивают, когда у нас будет ребенок. Многие считают естественным, что за браком сразу следует беременность. Но мало кто думает о тех, кому они задают вопросы, и о том, сколько раз им уже пришлось на эти вопросы отвечать.
В ответ на первые такие вопросы ты просто улыбалась и говорила, что мы только начали пытаться. Но к пятому или шестому разу твоя улыбка стала более натянутой. Я начал отвечать за тебя, но видел по твоим глазам, что вопросы для тебя болезненны. Я просто хотел избавить тебя от этого. Сегодня вечером я впервые увидел твою печаль. Ты всегда так оптимистично и позитивно смотришь на нашу проблему, хотя и беспокоишься. Но сегодня вечером мне показалось, что ты прошла этот этап. Ты как будто хотела сказать, что это последнее мероприятие, на котором мы будем присутствовать, пока у нас не появится ребенок. Но я все понимаю. Я тоже устал от этих вопросов. Мне больно видеть тебя грустной. Я чувствую себя таким… бесполезным. Меня это бесит. Бесит то, что это не в моей власти. То, что я не могу все для тебя исправить.
Но даже несмотря на то, что мы пытаемся уже больше года, у меня есть надежда. Когда-нибудь это случится. Просто иначе, чем мы думали. Черт возьми, я даже не знаю, почему я пишу об этом, потому что когда ты прочтешь это письмо, ты уже станешь матерью.
Может быть, даже пять раз.
Наверное, я просто должен все это переварить. И нам есть за что быть благодарными. Ты любишь свою работу. Я терплю свою. После работы мы проводим вечера вместе. Мы все время занимаемся любовью и много смеемся. Жизнь действительно прекрасна. Конечно, есть один момент – твоя беременность, – который, как мы надеемся, сделает жизнь еще лучше, но это придет со временем. И, честно говоря, чем позже это случится, тем, возможно, больше мы это оценим. Благодарность рождается в борьбе. А мы определенно боролись.
Наша племянница Аделина прелестна и счастлива и любит тебя гораздо больше, чем меня. С прошлого года Кэролайн разрешает ей иногда ночевать у нас. И ты с таким нетерпением ждешь, когда она снова останется. От этого я влюбился в тебя еще сильнее. Я знаю, тебе больно, что у нас еще нет своего ребенка, но твоя искренняя радость за мою сестру и ее семью подтверждает, насколько ты бескорыстна. Ты не сравниваешь нашу борьбу с их счастьем, и я особенно люблю в тебе эту силу духа. Ты все еще спишь на диване, но теперь ты храпишь, и я должен закончить письмо, чтобы взять телефон и записать эти звуки. Ты споришь со мной и говоришь, что не храпишь, так что я намерен получить доказательства.
Я люблю тебя, Квинн. И хотя тон этого письма получился несколько удручающим, сила моей любви к тебе достигла своего пика. Это не момент пятой категории. Может быть, всего лишь категории два. Но я обещаю тебе, что в этом году я буду любить тебя сильнее, чем все годы до этого.
Люблю тебя.
Больше всех на свете.
Грэм
* * *
Дорогая Квинн!
Я должен был бы извиниться за то, что снова открыл шкатулку, но чует мое сердце, что это не последний раз. Иногда ты не хочешь говорить о том, что тебя огорчает, но я надеюсь, когда-нибудь ты захочешь узнать, что думаю я. Особенно в этом году. Это для нас самое трудное время. Мы женаты уже больше пяти лет. Я не хочу слишком много писать об этом, потому что чувствую, что вся наша жизнь и так сводится к этой теме, но в последние несколько лет у нас ничего не получается с ребенком. Мы сделали три попытки ЭКО, прежде чем прекратить их. Мы бы сделали и четвертую, хотя врач нас отговаривает, но просто не можем себе этого позволить.
Квинн, в нашем браке есть много всего, что мне хотелось бы записать, но только не отчаяние после этих неудачных попыток. Уверен, ты помнишь, как тяжело нам обоим пришлось, так что нет смысла подробно описывать это. Ты ведь знаешь, я всегда спрашиваю тебя о твоих снах. Но, наверное, на какое-то время перестану.
В прошлое воскресенье, когда ты проснулась, я спросил, что пропустил, пока ты спала. Ты уставилась на меня пустыми глазами. Ты молчала, и я подумал, что ты ищешь слова, чтобы пересказать свой сон, но потом у тебя задрожал подбородок. Ты не смогла с этим справиться, уткнулась лицом в подушку и заплакала.
Боже, Квинн. Я почувствовал себя таким виноватым. Я просто обнял тебя и держал в объятиях, пока ты не перестала плакать. Я не заставлял тебя рассказывать сон, потому что не хотел, чтобы тебе снова пришлось думать о нем. Я не знаю, снилось ли тебе, что ты беременна или что у нас есть ребенок, но что бы это ни было, оно привело тебя в отчаяние, когда ты проснулась и поняла, что тебе всего лишь приснилось.
С тех пор прошло шесть дней, и я больше не спрашивал тебя о твоих снах. Просто не хочу заставлять тебя снова переживать их. Надеюсь, когда-нибудь все вернется на свои места, но обещаю не спрашивать, пока ты наконец не станешь матерью.
Это тяжело. Конечно, когда мы поженились, мы не ожидали, что вместе столкнемся с такими препятствиями. И, честно говоря, Квинн, я пытаюсь помочь тебе преодолеть их, но ты так чертовски независима. Стараешься не плакать передо мной. Заставляешь себя улыбаться и смеяться и притворяешься, что все еще полна надежд. Но это меняет тебя. Это огорчает тебя и наполняет чувством вины.
Я бы никогда не сказал тебе этого, потому что знаю, что ты можешь воспринять это неправильно, но думаю, лучшими моментами в прошлом году были те, что мы проводили вне дома. Когда мы встречались с друзьями или навещали родителей. Я заметил, что дома, когда я прикасаюсь к тебе или целую тебя, ты замыкаешься в себе. Раньше мы не могли оторваться друг от друга, но в начале этого года что-то изменилось. И я знаю почему: секс между нами приобрел настолько медицинский характер, что начинает казаться тебе рутиной. Может быть, даже неприятной обязанностью, потому что никогда не приводит к тому, на что ты надеешься. Иногда, когда мы одни и я целую тебя, ты не целуешь меня в ответ, как раньше. Ты не отворачиваешься, но почти не отвечаешь взаимностью.
Но все это нравится тебе гораздо больше, когда ты знаешь, что поцелуй не приведет ни к чему, кроме поцелуя. На людях ты отвечаешь взаимностью и опираешься на меня; я знаю, что это тонкая разница, но разница есть. Наши друзья, наверное, считают, что мы самая любящая пара на свете, потому что мы всегда держимся за руки. Они, вероятно, думают, что наедине мы еще нежнее друг с другом.
Я знаю, как ты порой переживаешь, воображая, что лишаешь меня возможности быть отцом. Но меня это не волнует. Если ты скажешь мне сегодня, что хочешь прекратить попытки завести ребенка, я почувствую облегчение, потому что это означало бы, что ты перестанешь грустить. Я не оставляю тебя в стараниях зачать только потому, что знаю: больше всего на свете ты хочешь быть матерью. Я бы прошел сквозь огонь, чтобы увидеть тебя счастливой. Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы увидеть твою искреннюю улыбку. Если бы нам пришлось навсегда отказаться от секса, я бы так и сделал. Черт возьми, я бы даже отказался от сыра, чтобы увидеть, как ты наконец осуществишь свою мечту стать матерью. А ты ведь знаешь, как я люблю сыр.
На самом деле наша личная жизнь зашла в тупик. Но я не жалуюсь, Квинн. Я женился на тебе не только ради безоблачных лет. Я женился на тебе не только из-за нашей удивительной тяги друг к другу. И было бы глупо думать, что наш брак может длиться вечность без всяких сложностей. Итак, хотя этот год стал для нас самым трудным, одно я знаю точно. В этом году я люблю тебя больше, чем во всех предыдущих.
Да, иногда мне обидно и досадно. Иногда я скучаю по тем временам, когда мы занимались любовью по желанию, а не по расписанию. Но, пожалуйста, даже когда я расстраиваюсь, помни, что я всего лишь человек. И сколько бы я ни обещал быть твоей опорой, пока тебе нужна опора, я уверен, что иногда буду подводить тебя. Ведь моя цель в жизни – сделать тебя счастливой, но иногда мне кажется, что у меня это никак не выходит. Иногда я разочаровываю сам себя.
Но очень прошу тебя: не разочаровывайся во мне. Я люблю тебя, Квинн. Надеюсь, это мое последнее унылое письмо. Надеюсь, что в следующем году мое письмо будет полно хороших новостей. А до тех пор я буду продолжать любить тебя все больше и больше при каждом препятствии, с которым мы сталкиваемся. Больше, чем я любил тебя, когда все было идеально.
ГрэмP. S.
Не знаю, почему я говорю только о неприятностях. Ведь за последние пару лет случилось столько хорошего.
Мы купили дом с большим задним двором и первые два дня крестили каждую комнату. Несколько месяцев назад тебя повысили. Теперь тебе нужно ходить в офис только один или два дня в неделю. Ты пишешь большую часть своей рекламы дома, и тебе это нравится. И мы уже заводили разговор о том, чтобы я открыл собственную бухгалтерскую фирму. Я как раз работаю над бизнес-планом. А Кэролайн подарила нам еще одну племянницу.
Столько хорошего, Квинн.
Очень хорошего.
* * *
Дорогая Квинн!
Мы очень старались.
Старались зачать ребенка. Старались усыновить ребенка. Старались притвориться, что у нас все в порядке. Старались спрятаться друг от друга, когда мы плачем.
Вот к чему свелся наш брак. Сплошные старания и никакого результата.
Я искренне верил, что мы сможем одолеть все пятые категории, которые нас только ждут, но, похоже, в этом году мы столкнулись с ураганом шестой категории. Как бы сильно я ни надеялся, что ошибаюсь, и как бы ни отказывался это признавать, чувствую, мы скоро откроем шкатулку. Поэтому я пишу в дороге, пока лечу к твоей сестре. Я все еще борюсь, даже не зная, хочешь ли ты, чтобы я за это боролся.
Я знаю, что подвел тебя, Квинн. Может быть, это просто самоуничижение, но, может, я действительно не могу быть для тебя тем, кем мне хотелось бы быть. В любом случае я сильно разочарован в себе. Я люблю тебя гораздо больше, чем говорят мои поступки, и мог посвятить все это письмо сожалениям. Я мог бы написать целый роман, роман-извинение, и все равно он не вместил бы всего, о чем я сожалею.
Не знаю, почему я поступил так, как поступил. Я не смог этого объяснить, даже когда пытался рассказать тебе тогда в машине. Это трудно выразить словами, потому что я пока сам не могу это осмыслить. Я поступил так не из-за какого-то сильного влечения, с которым не мог бороться. Я поступил так не потому, что мне не хватало секса с тобой. И хотя я пытался убедить себя, что делаю это, потому что она напомнила мне тебя, я знаю, как глупо это звучит. Я никогда не должен был говорить тебе об этом. Ты права, отчасти это звучало так, будто я обвинял тебя, что уж никак не входило в мои намерения. Ты совершенно не виновата в моем поступке.
Не хочу говорить об этом, но придется. Можешь пропустить эту часть письма, если не хочешь читать, но мне самому нужно это осмыслить: почему-то, когда я пишу о чем-то, мне легче разобраться в собственных мыслях. Наверное, мне следовало бы лучше излагать их тебе, но я знаю, что ты не всегда хочешь их слышать.
Думаю, что все началось, когда я навещал сестру. Ты могла бы назвать это прозрением, но для того, что я почувствовал, это слишком высокое слово. В тот день мы должны были познакомиться с нашим новорожденным племянником, но ты сказала, что застряла в пробке.
Я знаю, что это ложь, Квинн.
Знаю, потому что, когда я выходил от Кэролайн, я увидел в гостиной подарок, который мы ей купили.
А значит, ты была там в то же время, что и я, но почему-то не хотела, чтобы я об этом знал.
Я думал об этом всю дорогу до дома. И нашел только одну причину, по которой ты не призналась, что была там. Ты видел, как я стою в гостиной Кэролайн и держу на руках Калеба. А если ты это видела, значит, слышала, что сказала мне Кэролайн и что я ей ответил. О том, что я в отчаянии из-за того, что все еще не стал отцом. Как бы мне ни хотелось сбросить это со счетов, я не могу. Но мне необходимо, чтобы ты знала, почему я это сказал.
Я держал его на руках и не мог оторвать от него глаз, потому что он немного похож на меня. Когда девочки были такими маленькими, мне не разрешали брать их на руки. Так что Калеб был самым крошечным человеком, которого я когда-либо держал. И это заставило меня задуматься: что бы ты почувствовала, если бы была там? Гордилась бы, увидев меня с племянником? Или тебе было бы обидно, что ты никогда не увидишь, как я держу на руках нашего младенца?
Наверное, в этот момент Кэролайн увидела выражение моего лица и подумала, что я смотрю на него так пристально, потому что хочу своего. На самом деле я смотрел на него и думал, будешь ли ты по-прежнему любить меня, если я никогда не стану тем, кем ты хотела бы меня видеть.
Конечно, Кэролайн просто польстила мне, сказав, что я стану хорошим отцом. Но я сказал, что в отчаянии, совсем по другой причине. Мое отчаяние из-за тебя. Из-за нашего будущего. Потому что только тогда я понял, что, возможно, тебе никогда не будет достаточно только меня. Вскоре я вышел от сестры, увидел подарок и понял, что ты приезжала. Я не хотел возвращаться домой. Не хотел встречаться с тобой лицом к лицу, потому что боялся, что ты можешь подтвердить мои опасения. Поэтому я долго и бесцельно катался по городу. Тем же вечером, когда я вернулся домой, ты спросила, дали ли мне подержать Калеба. Я солгал тебе, потому что хотел увидеть твою реакцию на ложь. Я надеялся, что, может быть, я ошибся и тебя на самом деле не было в доме Кэролайн. Или подарок был от кого-то другого, просто похожий на тот, который купили мы. Но, увидев твою реакцию, я сразу понял, что ты там была. А раз ты это скрывала, значит, наверняка услышала наш разговор. И видела, как я держу Калеба. Я боялся, что эта сцена – я держу младенца так, словно он мой, – врежется тебе в память и ты каждый раз, глядя на меня, будешь расстраиваться из-за того, что я не отец. И поняла бы, что есть только один способ выбросить эту сцену из головы: навсегда выбросить меня из своей жизни.
Я много чего опасался с тех пор, как мы поженились, но меньше всего опасался за нас. Я долго стремился стать для тебя опорой, в которой ты нуждаешься, но тогда мне впервые пришло в голову, что, возможно, я больше тебе не опора. А, наоборот, источник страданий.
Я хотел, чтобы ты отругала меня за ложь. Чтобы накричала на меня за то, что я сказал Кэролайн о своем отчаянии. Я хотел, чтобы ты сделала хоть что-нибудь, Квинн. Хоть что-нибудь. Но ты так глубоко держишь все мысли и чувства в себе, что понять тебя становится очень трудно.
Но не только тебя трудно понять. В тот вечер я должен был откровенно поговорить с тобой. Как только я понял, что ты приезжала к Кэролайн, мне нужно было так и сказать. Но на каком-то этапе между днем нашей свадьбы и сегодняшним днем я потерял мужество. Я стал слишком опаслив, чтобы услышать, что на самом деле происходит у тебя в голове и в сердце, поэтому тоже приложил руку к тому, чтобы это не вышло на поверхность. Пока я не заставлял тебя говорить об этом, у меня не было шанса столкнуться с пониманием, что наш брак под угрозой. Столкновение ведет к действию. Увиливание ведет к бездействию.
Последние несколько лет я увиливал, и мне очень жаль, что это так. В тот вечер, когда я солгал тебе, что не брал на руки Калеба, ты ушла в кабинет. И тогда мне впервые пришла в голову мысль, что нам, возможно, придется развестись. Она появилась не потому, что я несчастлив с тобой. А потому, что я почувствовал, что больше не делаю счастливой тебя. Я видел, мое присутствие угнетает тебя, заставляет уходить в себя все глубже и глубже. Я стал думать, откроются ли для тебя новые возможности, если я оставлю тебя. Может быть, если бы не твоя привязанность ко мне, ты бы когда-нибудь встретила мужчину, у которого уже есть дети. Ты могла бы полюбить его, стать мачехой его детям и вернуть в свою жизнь хоть какое-то подобие счастья.
Я сломался, Квинн. Именно тогда, сидя в гостиной. Именно тогда я понял, что больше не даю тебе счастья. Я стал одним из многих предметов, усугубляющих твои страдания. Наверное, это длилось уже давно, но я почему-то никак не мог об этом догадаться. И даже тогда я не сразу позволил себе поверить в это.
Я чувствовал, что подвел тебя. Но все равно я никогда бы не принял решение оставить тебя. Это я знал точно. Даже если бы я верил, что после моего ухода ты станешь счастливее, я слишком эгоистичен, чтобы пойти на это. Я знал, что со мной произойдет, если я оставлю тебя, и это меня пугало. Страх, что тебя не будет в моей жизни, пересиливал мое желание видеть тебя счастливой.
Думаю, именно поэтому я поступил так, как поступил. Потому что знал: мне никогда не хватит самоотверженности, чтобы оставить тебя. Я позволил себе сделать нечто совершенно несвойственное мне: если бы я почувствовал, что больше недостоин тебя, мне было бы легче убедить себя, что ты заслуживаешь лучшего.
Это так хреново.
Я даже не знаю, как до этого дошло. Оглядываясь на годы нашего брака, я не могу точно определить, когда именно моя любовь к тебе превратилась из того, чем ты дорожила, в то, что тебя тяготит.
Раньше я верил, что, если любишь достаточно сильно, эта любовь может выдержать все. Пока двое любят друг друга, ничто не может их разлучить.
Даже трагедия.
Но теперь я понимаю, что трагедия может разрушить даже то, что кажется незыблемым.
У тебя лучший певческий голос всех времен и народов, но болезнь горла кладет конец всей твоей карьере. Ты мог бы стать чемпионом мира по бегу, но травма спины все меняет. Ты самый умный профессор в Гарварде, но инсульт преждевременно отправляет тебя на пенсию. Ты любишь жену больше, чем кто-либо на свете, но мучительная битва с бесплодием превращает любовь между супругами в раздражение.
Но даже после многих лет трагедии, так измотавшей нас, я пока отказываюсь сдаваться. Я лечу в Европу со шкатулкой, которую мы заперли в первую брачную ночь, и не знаю, к лучшему это или к худшему. Я не уверен, что широкий жест убедит тебя в том, что моя жизнь без тебя неполноценна. Но не могу прожить и дня, не попытавшись доказать тебе, насколько несущественны дети, когда речь заходит о судьбе моего будущего с тобой. Мне не нужны дети, Квинн. Мне нужна только ты. Не знаю, как доказать тебе это. Но все равно, доволен я своей жизнью или нет, это не значит, что ты довольна своей.
Когда я приеду в Европу, будет принято окончательное решение, и я уже чувствую, что не захочу соглашаться с ним. Если бы я мог до конца жизни избегать разговора с тобой, лишь бы ты не решилась открыть шкатулку, я бы так и сделал. Но вот тут-то мы и ошиблись. Мы перестали говорить обо всем том, о чем ни в коем случае нельзя молчать.
Я уже не знаю, что для нас лучше. Я хочу быть с тобой, но не хочу быть с тобой, если мое присутствие причиняет тебе столько страданий. С нашей первой брачной ночи, когда мы заперли шкатулку, между нами столь многое изменилось. Изменились обстоятельства. Мечты. Ожидания. Но самое главное, что между нами есть, никогда не менялось.
Мы многое в себе растеряли в нашем браке, но никогда не переставали любить друг друга. Это единственное, что устояло против всех моментов пятой категории. Теперь я понимаю, что иногда двое могут потерять надежду, желание или счастье, но потеря еще не значит, что они проиграли.
Мы еще не проиграли, Квинн.
И неважно, что произошло с тех пор, как мы заперли эту шкатулку, или что произойдет после того, как мы ее откроем, я обещаю все это время любить тебя.
Обещаю любить тебя, когда тебе больно, больше, чем когда ты счастлива.
Обещаю больше любить тебя в бедности, чем когда мы будем купаться в богатстве.
Обещаю больше любить тебя, когда ты плачешь, чем когда смеешься.
Обещаю больше любить тебя, когда ты больна, чем когда здорова.
Обещаю больше любить тебя, когда ты будешь меня ненавидеть, чем когда будешь любить.
Обещаю больше любить тебя бездетной, чем если бы ты была матерью.
И я обещаю… клянусь… что если ты решишь положить конец нашим отношениям, я буду любить тебя больше, когда ты выйдешь за дверь, чем в тот день, когда ты шла к алтарю.
Я надеюсь, что ты выберешь дорогу, которая принесет тебе больше всего счастья. Даже если этот выбор мне не понравится, я все равно всегда буду любить тебя. Не важно, останусь я частью твоей жизни или нет. Ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо из живущих на земле. Я люблю тебя. Во веки веков.
Грэм.Я не знаю, как долго плакала, закончив читать последнее письмо.
Достаточно долго, чтобы у меня разболелась голова и заныл живот, и я извела половину упаковки бумажных салфеток. Я плачу так долго, что уже ничего не соображаю от горя. Грэм обнимает меня. Я не заметила, как он вошел в комнату, как опустился на колени на кровать, как притянул меня к своей груди.
Он ведь понятия не имеет, что я решила. Понятия не имеет, будут ли слова, которые вот-вот сорвутся с моих губ, утешительными или отвратительными. И все же он здесь, обнимает меня, когда я плачу, просто потому что ему больно видеть мои слезы.
Я прижимаюсь губами к его груди, там, где сердце. Не знаю, проходит пять минут или полчаса, но я наконец достаточно успокаиваюсь, чтобы заговорить, отрываю голову от его груди и смотрю на него.
– Грэм, – шепчу я. – Сейчас я люблю тебя больше, чем когда-либо раньше.
Едва я произношу эти слова, из его глаз начинают капать слезы.
– Квинн, – говорит он, обхватывая ладонями мое лицо. – Квинн…
Это все, что он может произнести. Слезы мешают ему говорить. Он целует меня, и я целую его в ответ, вкладывая все свое существо в попытку компенсировать все поцелуи, в которых я ему отказала.
Я закрываю глаза и повторяю слова из его письма, которые глубже всего запали мне в душу.
«Мы еще не проиграли, Квинн».
Он прав. Да, может быть, мы наконец сдались одновременно, но это не значит, что мы не можем вернуть себе надежду. Я хочу бороться за него. Я хочу бороться за него так же отважно, как он боролся за меня.
– Прости меня, Квинн, – шепчет он мне в щеку. – За все.
Я качаю головой, не желая никаких извинений. Но я знаю, что он нуждается в моем прощении, поэтому прощаю.
– Я прощаю тебя. От всего сердца. Я прощаю и не виню тебя, и ты тоже меня прости.
Грэм обнимает меня и прижимает к себе. Мы так долго стоим, замерев в одной позе, что мои слезы успевают высохнуть, но я все еще цепляюсь за него всем своим существом. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы никогда больше не отпускать его.