26
26. Настоящее
Завтра ровно три недели, как я в гостях у Авы; я не слышала голоса Грэма с того дня, как он высадил меня из машины в аэропорту. На прошлой неделе он звонил, но я не ответила. Я написала ему, что мне нужно время, чтобы подумать. В ответ он написал, чтобы я позвонила, когда буду готова. С тех пор он не писал, а я все еще не готова ему позвонить.
Какой бы несчастной я себя ни чувствовала, мне действительно нравится здесь, у Авы. Не могу понять, то ли потому, что все для меня здесь ново и необычно, то ли потому, что я отдалилась от своих проблем. Достопримечательностей я почти не видела, потому что еще неважно себя чувствую. Меня все еще донимают боли и слабость. Но дома у Авы и Рида красиво и спокойно, так что я не против проводить здесь почти все время. Мы с Авой так давно не общались, что я действительно очень довольна, несмотря на превратности моего брака.
На самом деле я скучаю по Грэму. Но скучаю по тому Грэму, который был женат на мне, когда я была лучше и счастливее. Тогда мы подходили друг другу гораздо лучше, чем сейчас. Я знаю: все дело в том, что мой кусочек пазла деформировался сильнее, чем его. Но хотя я и чувствую, что в крахе наших отношений больше моей вины, в целом это ничего не меняет. Эта поездка стала именно тем, чего жаждала моя душа, – столь необходимой мне сменой ритма жизни. Я впервые открыто поговорила с Авой обо всем, что у нас произошло с Грэмом. Больше всего мне нравится в Аве, что она больше склонна слушать, чем давать советы. Мне ведь не нужны советы. Никакой совет не изменит моих чувств. Не изменит того факта, что я не могу забеременеть. Не изменит слов Грэма о том, что он в отчаянии, так как еще не стал отцом. Совет годен только на то, чтобы повысить самооценку человека, который его дает. Ава не давала советов, она просто отвлекала меня. Не только от Грэма, но и от мамы. От работы. От бесплодия. От Коннектикута. От всей моей жизни.
– Как тебе этот цвет? – Ава показывает мне образец желтой краски.
– Слишком… канареечный, – говорю я.
Она смотрит на образец и смеется.
– На самом деле он так и называется. Канареечный.
Рид подходит к плите, поднимает крышку кастрюли и нюхает то, что под ней булькает, – он готовит соус. Мы с Авой сидим на стойке и выбираем цвет стен для их детской.
– Если бы мы выяснили, кто у нас будет, это значительно упростило бы процесс, – говорит Рид, закрывая кастрюлю и выключая конфорку.
– Нет, – говорит Ава, соскальзывая со стойки. – Мы же решили, что не станем выяснять. Нам осталось всего десять недель. Потерпи.
Она достает из буфета три тарелки и ставит на стол. Я раскладываю столовые приборы, а Рид приносит пасту.
Они ни разу не дали мне понять, что я злоупотребляю их гостеприимством, но я начинаю беспокоиться, что это может выглядеть именно так. Три недели терпеть гостя – долгий срок.
– Я, наверное, на этой неделе улечу домой, – говорю я, накладывая себе пасту.
– Не уезжай из-за нас, – говорит Рид. – Я рад, что ты здесь. Так мне спокойнее, когда я в поездках.
Рид проводит две или три ночи в неделю вдали от дома, а поскольку Ава беременна, он боится оставить ее одну – боится сильнее, чем ей хотелось бы.
– Не знаю, почему со мной тебе спокойнее. Ава храбрее меня.
– Это правда, – говорит она. – Однажды мы пошли в дом с привидениями и на нас выскочил Фредди Крюгер. Квинн подтолкнула меня к нему и рванула к выходу.
– Неправда, – говорю я. – Я подтолкнула тебя к Джейсону Вурхизу.
– В любом случае я чуть не померла, – говорит Ава.
– Как думаешь, ты прилетишь снова через два месяца, когда Ава родит?
– Конечно.
– И прихвати Грэма, – говорит Рид. – Я соскучился по парню.
Грэм и Рид всегда хорошо ладили. Но по взгляду, который бросает на меня Ава, я понимаю, что она не рассказала Риду о наших с Грэмом проблемах. Я ей благодарна.
Я ковыряюсь вилкой в макаронах и думаю о том, как мне было одиноко с тех пор, как Ава и Рид уехали из Коннектикута. Но раньше мне не приходило в голову, что их переезд, вероятно, стал ударом и для Грэма. В лице Рида он потерял друга. Может быть, самого близкого друга со времен Таннера. Но он ни разу не заговорил об этом, потому что моя печаль заполняет наш дом целиком, не оставляя места для его печалей.
До конца ужина я могу думать только о вещах, о которых Грэм мне, видимо, не рассказывает, потому что не хочет меня расстраивать. Мы заканчиваем ужин, и я вызываюсь помыть посуду. Рид и Ава сидят за столом, перебирая варианты цвета для детской. И тут раздается звонок в дверь.
– Странно, – говорит Ава.
– Действительно странно, – соглашается Рид.
– К вам что, никогда не приходят гости?
Рид вскакивает из-за стола.
– Никогда. Мы еще ни с кем здесь не знакомы настолько близко, чтобы кто-то мог заявиться к нам домой. – Он подходит к двери, и мы с Авой наблюдаем, как он открывает ее.
Меньше всего я ожидаю увидеть в дверях Грэма.
Я так и стою, замерев, с руками в мыльной пене, пока Рид и Грэм обнимаются, приветствуя друг друга. Рид помогает ему занести чемодан, и Грэм, едва переступив порог, ищет глазами меня.
Наконец находит, и все его тело как будто расслабляется.
Рид улыбается, выжидательно переводя взгляд с меня на него и обратно, ожидая восторженного воссоединения. Но я не бегу к Грэму, а он не мчится ко мне. Некоторое время мы просто молча смотрим друг на друга. Сцена затягивается. Настолько, что и Рид чувствует: что-то не так в этом воссоединении.
Он откашливается и берет чемодан Грэма.
– Я… э-э… отнесу его в гостевую.
– Я помогу тебе, – говорит Ава, быстро вставая.
Когда оба исчезают в коридоре, я наконец выхожу из транса достаточно надолго, чтобы вытащить руки из воды и вытереть их кухонным полотенцем. Грэм медленно идет на кухню, не сводя с меня глаз.
При виде его мое сердце отчаянно заколотилось. Я и не подозревала, как сильно скучаю по нему, но думаю, сердце колотится не из-за этого. Сердцебиение зашкаливает, потому что его присутствие означает объяснение. А объяснение означает, что придется принять решение.
Я еще не уверена, что готова к этому. Именно по этой причине я все еще прячусь у сестры на другом конце света.
– Привет, – говорит он.
Самое обычное слово, но оно звучит весомее, чем все, что он когда-либо говорил мне. Вот что значит почти три недели не разговаривать с собственным мужем.
– Привет. – Мой ответ звучит настороженно. Наконец я его обнимаю, еще более настороженно. Получается быстро и бессмысленно, и, едва отстранившись, я хочу повторить объятие, но вместо этого тянусь к раковине и снимаю решетку слива. – Вот это сюрприз.
Грэм пожимает плечами и прислоняется к стойке рядом со мной. Он быстро оглядывает кухню и гостиную и снова смотрит мне в глаза.
– Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, – киваю я. – Еще немного больно, но я все время отдыхаю. – Как ни странно, я действительно чувствую себя хорошо. – Я думала, что буду переживать сильнее, но оказывается, я уже смирилась с тем, что в моем теле больше нет матки: раз она бесполезна, какое имеет значение, есть ли она?
Грэм молча смотрит на меня, не зная, что ответить. Я и не жду от него ответа, но от его молчания мне хочется закричать. Я не знаю, зачем он здесь. Не знаю, что ему сказать. Меня злит, что он явился без предупреждения, а еще больше – что я рада его видеть.
Я вытираю лоб рукой и прижимаюсь спиной к стойке рядом с ним.
– Зачем ты приехал, Грэм?
Он наклоняется и серьезно смотрит на меня.
– Я бы больше не выдержал ни дня, Квинн, – говорит он тихо и умоляюще. – Мне нужно, чтобы ты сделала свой выбор. Либо оставь меня навсегда, либо поедем домой. – Он тянется ко мне и прижимает к груди.
– Поедем домой, – повторяет он шепотом.
Я закрываю глаза и вдыхаю его запах. Как же мне хочется сказать, что я его прощаю. И даже не виню за его поступок.
Да, Грэм целовал какую-то другую женщину – это самое худшее, что он сделал за все время нашего брака. Но в этом есть и моя вина. Простить его – не самое трудное. Самое трудное – то, что произойдет потом, после того, как я его прощу. Проблемы возникли задолго до того, как он поцеловал другую. Пусть я прощу его, проблемы никуда не денутся. В ту ночь в машине, перед выкидышем, мы с Грэмом поссорились из-за его романа. Но сегодня, как только мы откроем этот шлюз… Вот тогда-то и грянет настоящая битва. Именно тогда мы поговорим о проблемах, которые вызвали все остальные проблемы, которые привели к нашим нынешним проблемам. Этого разговора я пытаюсь избежать уже несколько лет. Но он вот-вот начнется, потому что Грэм только что пролетел полмира, чтобы встретиться со мной лицом к лицу.
Я отстраняюсь от Грэма, но, прежде чем открываю рот, нас прерывают Рид и Ава. Правда, только на мгновение.
– Мы пойдем за десертом, – говорит Ава, надевая куртку. Рид открывает дверь. – Увидимся через час. – Дверь захлопывается, и мы с Грэмом внезапно остаемся одни в чужом доме. До нашего собственного дома полсвета. Полсвета до места, где нам было удобно избегать друг друга.
– Ты, наверное, устал, – говорю я. – Может быть, хочешь поспать? Или поесть?
– Все в порядке, – быстро говорит он.
Я киваю, понимая, насколько неизбежен этот разговор.
Он не хочет ни есть, ни пить, пока объяснение не состоится. И я ничего не могу с этим поделать. Разве что стоять здесь и притворяться, что решаю: то ли поговорить с ним, то ли сбежать от него и продолжать увиливать от темы. Никогда еще между нами не возникало такого напряжения, как сейчас, когда мы обдумываем наши следующие шаги.
В конце концов он подходит к столу. Я следую за ним и сажусь напротив. Он складывает руки на столе и смотрит на меня.
Какой же он красивый. Сколько бы я ни отворачивалась от него в прошлом, это не потому, что он меня не привлекает. Дело совсем не в этом. Даже сейчас, после целого дня пути, он выглядит лучше, чем в тот день, когда я его встретила. У мужчин всегда так, верно? В тридцать и сорок лет они почему-то выглядят мужественнее, чем в расцвете юности.
Грэм всегда следил за собой. Он до сих пор каждый день просыпается как по команде и отправляется на пробежку. Мне нравится, что он держит себя в форме, но не из-за физических качеств, которые это ему дает. Мне больше всего нравится то, что он никогда не говорит об этом. Грэм не из тех, кто что-то кому-то доказывает или превращает занятия фитнесом в предмет бахвальства перед друзьями. Он делает это для себя и больше ни для кого, и мне это в нем нравится.
Сейчас его вид напоминает мне, как он выглядел на следующее утро после свадьбы. Уставшим. В ночь после свадьбы мы оба не выспались, и к утру он выглядел так, словно за ночь постарел на пять лет. Волосы растрепаны, глаза слегка опухли от недосыпа. Но, по крайней мере, тем утром он выглядел счастливым и усталым.
А сейчас он грустный и усталый.
Он плотно сжимает ладони и подносит ко рту. Видно, что он волнуется, но в то же время полон решимости.
– О чем ты думаешь?
Чувство, которое я сейчас испытываю, отвратительно. Словно все мои тревоги и страхи свернуты в тугой клубок, и он прыгает внутри меня, колотится о сердце, о легкие, о желудок, о горло. Из-за этого руки начинают дрожать, так что я складываю их на столе перед собой и пытаюсь унять дрожь.
– Я думаю обо всем, – говорю я. – О том, в чем ошибался ты. В чем ошибалась я. – Я быстро выдыхаю. – Думаю о том, как хорошо нам было раньше и как бы я хотела, чтобы все снова было так же.
– Мы можем вернуться к этому, Квинн. Я знаю, что мы сможем.
Сколько надежды в его словах. И как это наивно.
– Каким образом?
На этот вопрос у него нет ответа. Может быть, дело в том, что он не чувствует себя сломленным. Все, что сломалось в нашем браке, сломалось из-за меня, а как исправить меня, он не знает. Я уверена, что, если бы наша сексуальная жизнь как-то наладилась, это успокоило бы его еще на несколько лет.
– По-твоему, нам следует чаще заниматься сексом? – Похоже, Грэм почти оскорблен моим вопросом. – Ты бы был счастливее, верно?
Он проводит невидимую линию по столу и смотрит на нее сверху вниз, прежде чем заговорить.
– Не буду лгать, что я доволен нашей сексуальной жизнью. Но и не стану притворяться, что это единственное, чего я хочу. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты захотела быть моей женой.
– Нет, ты хочешь, чтобы я была той же женой, что раньше. Не думаю, что тебе нужная такая, какая я сейчас.
Мгновение Грэм пристально смотрит на меня.
– Может быть, ты и права. Неужели это так плохо, что я скучаю о том времени? Когда был убежден, что ты влюблена в меня? Когда ты была всегда рада меня видеть? Когда ты занималась со мной любовью, потому что хотела этого, а не только чтобы забеременеть? – Он наклоняется вперед, пристально глядя на меня. – У нас не может быть детей, Квинн. И знаешь что? Я с этим смирился. Я женился на тебе не из-за детей, которые могли бы у нас родиться. Я полюбил тебя и связал свою жизнь с тобой, потому что хотел быть с тобой всегда. Это все, что меня волновало, когда я произносил свои клятвы. Но я начинаю понимать, что ты, возможно, вышла за меня по другим причинам.
– Это нечестно, – тихо говорю я.
Он не имеет права намекать, что я бы не вышла за него замуж, понимая, что у нас не будет детей. И не может утверждать, что женился бы на мне, если бы знал об этом до брака. Человек не может уверенно заявить, что бы он сделал или как бы себя чувствовал в ситуации, в которой никогда не бывал.
Грэм встает и идет на кухню. Он достает бутылку воды из холодильника, а я молча сижу и смотрю, как он пьет. Я жду, чтобы он вернулся к столу и продолжил говорить, потому что сама еще не готова высказаться. Мне нужно знать все, что он чувствует, прежде чем я решу, что именно мне говорить. Что мне делать. Наконец он садится, тянется через стол и кладет свою руку поверх моей. И серьезно смотрит на меня.
– Я никогда не возложу на тебя ни капли вины за то, что натворил. Я поцеловал другую и виноват в этом только я. Но это только одна проблема из множества проблем в нашем браке, и не во всех виноват я. Я не могу помочь тебе, если не знаю, что происходит у тебя в голове. – Он притягивает мою руку ближе и сжимает ее. – Я знаю, что в последние недели заставил тебя пройти через ад. И очень, очень сожалею об этом. Больше, чем ты думаешь. Но если ты сможешь простить меня за то, что я заставил тебя пройти через худшее, что только можно себе представить, то я уверен, что мы сможем пройти через все остальное. Уверен, что сможем.
Он смотрит на меня с надеждой. Конечно, для него все легко и просто, если он считает, что его поцелуй с другой женщиной – это худшее, через что я прошла. Я бы рассмеялась, не будь я в такой ярости. Я выдергиваю руку и встаю.
Пытаюсь вдохнуть, но ярость, оказывается, заполонила все легкие.
Когда я, наконец, в состоянии ответить ему, то говорю медленно и тихо: мне нужно, чтобы до Грэма дошло каждое мое слово. Я наклоняюсь вперед и упираюсь ладонями в стол, глядя прямо на него.
– Если ты думаешь, что твои шашни с той женщиной – худшее, что можно себе представить, то ты понятия не имеешь, через что я прошла. Ты понятия не имеешь, каково это – испытывать бесплодие. Потому что не ты страдаешь бесплодием, Грэм. А я. Не пойми меня превратно. Ты можешь трахнуть другую женщину и сделать ребенка. А я не могу трахнуться с другим мужчиной и завести ребенка. – Я отталкиваюсь от стола и отворачиваюсь. Думала, этот момент понадобится мне, чтобы собраться с мыслями, но, нет, мне не нужна передышка. Я тут же поворачиваюсь и снова смотрю на него. – И мне нравилось заниматься с тобой любовью, Грэм. Это не тебя я не хотела. Я не хотела страданий, которые приходили потом. Твоя неверность – это мелочь по сравнению с тем, что я испытывала месяц за месяцем каждый раз, когда мы занимались сексом и это не приводило ни к чему, кроме оргазма. Оргазм! Да на хрен он мне сдался! Как было признаться тебе в этом? Я не могла признаться, что стала ненавидеть каждое объятие, каждый поцелуй и каждое прикосновение, потому что все это приводило к худшему дню в моей жизни, который наступал каждые двадцать восемь гребаных дней! – Я отодвигаю стул и отхожу от стола. – Пошел бы ты со своей бабой. Мне насрать на твои похождения, Грэм.
Едва договорив, я ухожу на кухню. Я даже не хочу смотреть на него. Я никогда не была так откровенна и теперь боюсь его реакции. А также боюсь, что мне наплевать на его реакцию.
Я даже не знаю, почему говорю о вещах, которые не имеют отношения к делу.
Я не могу забеременеть сейчас, как бы мы ни ссорились из-за прошлого.
Я наливаю себе воды и отпиваю, чтобы успокоиться.
После нескольких секунд молчания Грэм встает из-за стола. Он заходит на кухню, встает передо мной и прислоняется к стойке, скрестив лодыжки. Набравшись смелости, я смотрю ему в глаза и с удивлением вижу в них спокойствие. Даже после моих резких слов он почему-то смотрит на меня так, будто еще не окончательно возненавидел меня.
Мы смотрим друг на друга сухими глазами. За годы в каждом накопилось множество вещей, которые ни в коем случае не следовало держать в себе. Несмотря на его спокойствие и миролюбие, он выглядит подавленным. Как будто слова, которые я только что выкрикивала, были английскими булавками, проткнувшими в нем дырки, через которые выходил весь воздух. По усталому выражению его лица я могу сказать, что он снова сдался. Я его не виню. Зачем продолжать бороться за того, кто больше не борется за тебя?
Грэм закрывает глаза и сжимает переносицу двумя пальцами. Чтобы успокоиться, он делает вдох и скрещивает руки на груди. Он качает головой, словно, наконец, понял то, чего никогда не хотел понимать.
– Как бы сильно я ни старался… Как бы сильно ни любил тебя… Я не могу стать тем, кем ты всегда хотела меня видеть, Квинн. Я никогда не буду отцом.
Из моего глаза тут же выкатывается слеза. Потом еще одна. Но я стоически не двигаюсь с места, когда он делает шаг ко мне.
– Если весь наш брак… все, чем он когда-либо будет… это только я и ты… этого будет достаточно? Достаточно ли тебе меня, Квинн?
Я в замешательстве. У меня нет слов.
Я смотрю на него, не веря своим ушам, не в силах ответить.
Не потому, что мне нечего сказать. Я знаю ответ на его вопрос. Всегда знала. Но я молчу, потому что не уверена, что вообще должна отвечать.
Молчание, повисшее между его вопросом и моим ответом, создает худший момент непонимания, какой когда-либо случался за все время нашего брака. Челюсть Грэма напрягается. Взгляд становится жестким. Все в нем становится жестким, даже сердце. Он отводит от меня взгляд, потому что для него мое молчание означает не то, что для меня. Он выходит из кухни и уходит в гостевую комнату. Наверное, чтобы забрать чемодан и уехать. Мне требуется все мое мужество, чтобы не побежать за ним и не умолять его остаться. Я хочу упасть на колени и сказать ему, что если бы в день нашей свадьбы меня поставили перед выбором – иметь детей или провести жизнь с Грэмом, – я бы выбрала жизнь с ним. Без сомнения, я бы выбрала его.
Не могу поверить, что наш брак дошел до такого состояния. До момента, когда мое поведение убедило Грэма в том, что мне недостаточно его самого. Мне его достаточно. Проблема в том, что… он может быть гораздо счастливее без меня. Я прерывисто выдыхаю и поворачиваюсь, упираясь ладонями в стойку. Боль от понимания того, что я делаю, заставляет меня дрожать всем телом.
Он возвращается без чемодана. В руках у него что-то другое.
Шкатулка.
Он привез с собой нашу шкатулку?
Он входит в кухню и ставит шкатулку на стол.
– Если ты не скажешь, чтобы я остановился, мы откроем ее.
Я наклоняюсь вперед, кладу руки на стойку и прячу в них лицо. Но не прошу ни о чем. Я могу только плакать. Я иногда плакала так в своих снах. Плач, от которого настолько больно, что не можешь издать ни звука.
– Квинн, – умоляюще говорит он дрожащим голосом. Я зажмуриваюсь еще сильнее. – Квинн. – Он шепчет мое имя так, будто это его последняя просьба. Но я так и не говорю, чтобы он остановился, и слышу, как он придвигает шкатулку ближе ко мне. Слышу, как он вставляет ключ в замок. Слышу, как он снимает замок, но вместо того, чтобы звякнуть о столешницу, замок ударяется о стену кухни.
В какой же он сейчас ярости.
– Посмотри на меня.
Я качаю головой. Не хочу на него смотреть. Не хочу вспоминать, как много лет назад мы вместе запирали эту шкатулку.
Он проводит рукой по моим волосам и, наклонившись, приближает губы к моему уху.
– Сама собой шкатулка не откроется, и я, черт возьми, не буду этого делать.
Он убирает руку с моих волос, а губы от уха. Он сдвигает шкатулку, пока она не касается моей руки. Так, как сейчас, я плакала всего несколько раз в жизни. Три случая, когда выяснялось, что ЭКО оказалось неудачным. Один – когда я узнала, что Грэм поцеловал другую женщину. Еще один – когда я узнала, что мне сделали гистерэктомию. И в каждом из этих случаев Грэм обнимал меня.
Даже когда я плакала из-за него.
На этот раз все, кажется, намного сложнее. Не знаю, хватит ли у меня сил, чтобы справиться с отчаянием в одиночку.
Он как будто это понимает, и я чувствую, как его руки обхватывают меня. Его любящие, заботливые, самоотверженные руки обнимают меня, и хотя в этой войне мы стоим по разные стороны, он отказывается браться за оружие. Теперь мое лицо прижато к его груди, и я совершенно разбита.
Совершенно сломлена.
Я пытаюсь унять внутреннюю борьбу, но все, что я слышу, – это одни и те же фразы, которые не перестают звучать в моей голове с момента, как я впервые их услышала.
«Ты был бы таким замечательным отцом, Грэм».
«Знаю. Я в отчаянии, что этого до сих пор не случилось».
Я прижимаюсь губами к груди Грэма и шепчу тихое обещание у самого его сердца. Когда-нибудь это случится, Грэм. Когда-нибудь ты поймешь.
Я отстраняюсь от его груди.
Открываю шкатулку.
Вот и закончился наш танец.