XXIV
Б..., 7 апреля.
Исполнилось ещё одно моё заветное желание. Мы сняли красивый маленький чистенький домик. Его нам подыскал Хаджи-калфа, да благословит старика аллах. Это крошечный уютный домик из трёх комнат, с садом, в нескольких минутах ходьбы от жилища Хаджи-калфы. Нам его сдали вместе со всей обстановкой, это очень удобно.
Вчера у нас было чудесное настроение. Мы собирались навести в доме порядок, прибраться, расставить вещи. Куда там! Так ничего и не успели сделать, без конца только смеялись, гонялись друг за другом и возились. Бедняжка Мунисэ не могла поверить своим глазам. Ей казалось, будто она попала во дворец. Вот только Мазлум (так мы называли козлёнка, подаренного чабаном Мехмедом) сильно нас напугал. Через открытую кухонную дверь шалун выскочил в сад и помчался к глубокому оврагу с крутыми, отвесными, как у минарета, стенами. Ещё немного — и он свалился бы вниз с обрыва. Хорошо, что ноги у этих существ более проворные и ловкие, чем у людей. Однако нам всё-таки пришлось порядком поволноваться, пока мы его поймали.
Да, мы очень довольны нашим домиком. Мунисэ разбегается и скользит по голубым кафельным плитам внутреннего дворика, гладит ладошками намалёванные на заборе цветы. Вот только вечером, когда начинает смеркаться, мы немного тоскуем. Наших соседей приходят навещать отцы, братья с узелками в руках. А к нам в эти часы никто не постучит. И так будет всегда.
В этом краю чудесная весна. Всё кругом утопает в зелени. В нашем саду распускаются пёстрые цветы. По карнизу моего окна карабкается плющ. А обрыв возле нашего сада похож на изумрудный водопад. Среди пышной зелени свежими ранами алеют маки. Всё свободное время я провожу в этом саду. Мы играем с Мунисэ в прятки, прыгаем через верёвку, а когда устаём, я принимаюсь за рисование, Мунисэ с козлёнком растягивается на лужайке. Во мне вновь пробудилась страсть к живописи. Вот уже несколько дней пишу акварелью портрет Мунисэ. Если бы шалунья сидела спокойно, моя работа давно была бы закончена. Но ей надоедает позировать. Не хватает терпения усидеть на одном месте с козлёнком на обнажённых руках, с венком полевых цветов на голове. Иногда Мазлум начинает артачиться, брыкаться своими длинными тонкими ножками. Тогда Мунисэ вскакивает и говорит:
— Абаджиим, честное слово, я хочу сидеть спокойно, а Мазлум не может. Я тут ни при чём — и убегает.
Я сержусь, грожу ей пальцем:
— Ты думаешь, я не понимаю твоей хитрости, коварная девочка? Ты нарочно щекочешь козлёнка.
Работа в школе тоже идёт успешно. Директор Реджеб-эфенди мной доволен. Правда, иногда он сердится на меня за то, что я слишком люблю посмеяться.
— Смотри, — говорит он, — я и для тебя притащу «чипцы».
Я притворно надуваю губы и отвечаю:
— Что я могу поделать, Реджеб-эфенди?.. У меня верхняя губа слишком короткая. Поэтому, даже когда я серьёзна, вам кажется, что я смеюсь.
Реджеб-эфенди, оказывается, питает слабость к иностранным языкам. Он даже раскопал где-то старый французский букварь и читает его по складам. Иногда спрашивает у меня значения слов и записывает карандашом на полях учебника.
Я очень дружна с Шейхом Юсуфом-эфенди. Мне нравится этот деликатный, грустный, больной человек. О каких прекрасных вещах рассказывает он мне своим задушевным голосом, в котором скрыта тайная печаль.
Дней десять тому назад произошла очень странная история.
У нас в училище есть заброшенный зал, заваленный старыми ненужными вещами. Я зашла туда днём за учебной таблицей. Ставни были закрыты, поэтому казалось, что наступил вечер. Оглядевшись по сторонам, я заметила в углу старый, покрытый пылью орѓан. Сердце вдруг сладостно забилось. Меня охватила грусть. Счастливые дни моего детства прошли среди печальных и торжественных органных мелодий. Я подошла к инструменту, волнуясь, как подходят к забытой могиле друга. Я уже не помнила, зачем пришла сюда, забыла, где я. Осторожно нажав ногой на педаль, я тронула пальцем клавиши. Орѓан медленно издал тяжкий вздох, который, казалось, исходил из глубины раненого сердца.
Ах, этот звук!
Не думая ни о чём, машинально, я пододвинула к орѓану стул, села и тихо, очень тихо заиграла один из своих любимых гимнов.
Орѓан звучал, и я постепенно забывала обо всём на свете, словно погружалась в глубокий сон. Перед глазами вставали полутёмные коридоры нашего пансиона. По ним группами проходили мои подружки, в чёрных передниках, коротко остриженные.
Не знаю, сколько времени я так играла, долго ли продолжался этот странный сон.
Вдруг за моей спиной кто-то вздохнул. Казалось, ветерок пробежал по листве дерева. Я вздрогнула и обернулась. В полутьме вырисовывалось бледное лицо Шейха Юсуфа-эфенди. Он слушал меня, опустив голову на грудь, прислонившись к сломанному шкафу. Весь его облик выражал глубокую скорбь.
Увидев, что я остановилась, он сказал:
— Продолжай, дитя моё, продолжай. Прошу тебя.
Я ничего не ответила, ещё ниже склонилась над органом и играла до тех пор, пока не высохли слёзы на моих глазах. Поднялась я усталая, разбитая, прерывисто дыша.
— У вас замечательные музыкальные способности, Феридэ-ханым. Какое, оказывается, у вас чуткое сердце! Просто поражаюсь!.. Неужели детская душа может так глубоко чувствовать грусть?..
Я ответила, стараясь казаться равнодушной:
— Это религиозные гимны, эфендим... Они очень печально звучат. Грусть не во мне, а в них.
Юсуф-эфенди не поверил мне, покачал головой и сказал:
— Я не считаю себя таким уж знатоком в искусстве... Но если надо определить, разбирая достоинства музыкального отрывка, где заслуга композитора, а где исполнителя, я никогда не ошибусь. Как в голосе певца, так и в пальцах музыканта живёт своеобразное волнение... Его рождает грусть чувствительного сердца. Не могли бы вы мне дать ноты некоторых гимнов?
— Я играла на слух, эфендим. Откуда мне знать их ноты?
— Ничего... Как-нибудь вы опять любезно сыграете на органе, а ваш покорный слуга, с вашего разрешения, запишет в свою тетрадь. В своё время ваш покорный слуга купил орган, который прежде принадлежал одному священнику, ныне покойному. У меня большое пристрастие к музыкальным инструментам, ханым-эфенди. Этот орган я поставил у себя в углу комнаты. Мне бы хотелось играть ваши гимны...
Разговаривая таким образом, мы вышли из зала. На прощанье Шейх Юсуф-эфенди пообещал мне:
— У меня есть вещи, написанные в минуты душевной тоски. Их никто ещё не слышал. Я был уверен, что их не поймут. Как-нибудь я вам сыграю... Хотите, барышня?
Этот случай ещё больше укрепил нашу дружбу с Шейхом Юсуфом-эфенди.
Пока я не слышала вещей, которые мне обещал сыграть композитор, но предполагаю, что это чудесная музыка. Мне кажется, прикоснись этот больной, чувствительный человек к обыкновенному куску дерева — и дерево застонет.
Несколько дней назад один из наших учителей принёс показать ему уд[83], который собирался купить. Шейх Юсуф-эфенди только легонько тронул струны, а мне уже стало казаться, будто он коснулся моего сердца.
Б..., 5 мая.
Вчера я, кажется, нарушила правила учительской морали. Со страхом думаю, что всё может открыться. Знаю: я поступила неблагоразумно. Но что делать? Так мне подсказало сердце.
Каждый учитель раз в неделю остаётся в училище на ночное дежурство. Вчера была моя очередь. Вечером, когда девушки готовили в классах уроки, мы с Шехназэ-ханым делали обход. Заметив, что в одном классе газовый рожок горит недостаточно ярко, мы вошли туда. Муавинэ-ханым была мастером на все руки. Она пододвинула к стене скамейку и стала осматривать горелку. В этот момент в класс вошла старая уборщица. Она подошла к девушке по имени Джемиле, сидевшей на задней парте, и протянула ей письмо.
Вдруг раздался голос Шехназэ-ханым:
— Стой, Айше! Что это у тебя?
— Ничего... У привратника оставили письмо для Джемиле-ханым.
— Дай его сюда. Сколько раз вам говорилось, что письма, которые приходят ученицам, сначала должна читать я! Какая ты бестолковая!
И тут случилось неожиданное. Джемиле вдруг вскочила и вырвала письмо из рук уборщицы.
Сохраняя спокойствие, Шехназэ-ханым приказала:
— Подойди ко мне, Джемиле.
Джемиле не шевелилась.
— Я сказала, подойди ко мне. Почему ты не слушаешься, Джемиле?
У худенькой, болезненной Шехназэ-ханым был такой властный голос, что даже я вздрогнула. В классе воцарилась мёртвая тишина. Можно было услышать полёт мухи.
Джемиле, потупившись, медленно подошла к нам. Это была симпатичная девушка лет шестнадцати. Я замечала, что она всегда сторонится подруг, задумчиво бродит одна в пустынных уголках сада. И на уроках Джемиле тоже рассеянна и грустна.
Посмотрев на девушку вблизи, я поняла, что она страдает. В лице её не было ни кровинки, губы побелели. Она часто моргала глазами, казалось, у неё дрожат веки.
— Джемиле, дай сюда письмо!
Шехназэ-ханым гневно, нетерпеливо топнула ногой.
— Ну, чего ты ждёшь?
— Зачем вам оно, ханым-эфенди? Зачем?
В этом «зачем», в этом маленьком слове, звучал тоскливый протест.
Резким движением Шехназэ-ханым протянула руку, разжала пальцы девушки и вырвала письмо.
— Так, а теперь иди на своё место!
Шехназэ-ханым бросила взгляд на адрес, и брови её чуть сдвинулись. Однако она тут же взяла себя в руки. В классе по-прежнему царила гробовая тишина, но чувствовалось, что девушки взволнованы.
— Письмо от брата Джемиле, который в Сирии! — сказала Шехназэ-ханым. — Но так как она повиновалась мне не сразу, я отдам ей письмо только завтра.
Ученицы опять склонились над учебниками.
На пороге я украдкой обернулась. Несколько девушек на задних партах собрались в кружок и о чём-то перешёптывались. Джемиле сидела, положив голову на парту, плечи её легонько вздрагивали.
В коридоре я сказала Шехназэ-ханым:
— Вы очень строго наказали девушку. Как она будет ждать до завтра? Кто знает, как ей сейчас мучительно и тяжко!
— Не беспокойся, дочь моя, — ответила муавинэ-ханым. — Джемиле поняла, что никогда не прочтёт письмо.
— Как, Шехназе-ханым? Разве вы не отдадите ей его? Ведь это от брата!
— Не отдам, дочь моя.
— Почему же?
— Потому что оно не от брата. — Шехназэ-ханым понизила голос и продолжала: — Джемиле — дочь довольно состоятельных родителей. В этом году она влюбилась в молодого лейтенанта. Но отец слышать не хочет об их помолвке. И дома и в школе девушка находится под надзором. Лейтенанта отправили в Бандырму. Мы стараемся постепенно излечить девушку. Но офицер без конца бередит её рану. Уже третье письмо попадает мне в руки.
Мы вошли в кабинет Шехназэ-ханым. Она резким движением скомкала письмо, открыла дверцы печки и швырнула туда комок бумаги.
Была уже полночь. Я сидела в комнате для дежурных учителей и никак не могла уснуть. Наконец я решилась. Отослав под каким-то предлогом дежурную служанку, я направилась в кабинет Шехназэ-ханым. Там было пусто, сквозь незанавешенные окна падал тусклый лунный свет. Дрожа, как воришка, я открыла печную дверцу и нашла в куче порванных, смятых бумаг письмо бедной Джемиле.
Мне нравится во время ночных дежурств, когда все спят, бродить по пустым коридорам, тёмным, безмолвным спальням. Я укрываю девушку, разметавшуюся во сне, поправляю у больной ученицы матрац, бедную мучит кашель даже во сне, и я тихонько касаюсь ладонью её горячего лба. Я смотрю на девушку, каштановые волосы которой рассыпались по подушке, и спрашиваю себя, какая радость, какая надежда вызвали улыбку на её тонких полуоткрытых губах? Мне кажется, что эту тёмную, безмолвную спальню, спящих девушек окутал тяжёлый сонный туман. И чтобы не рассеять его и не нарушить покой спящих, которым рано ещё просыпаться от безмятежного сна, я ступаю на цыпочках, и сердце моё стучит тихо-тихо.
Подойдя в ту ночь к кровати Джемиле, я поняла, что бедняжка только что заснула. Слёзы на её ресницах ещё не успели высохнуть. Я тихонько склонилась над ней и прошептала:
— Славная маленькая девочка, кто знает, как ты обрадуешься, когда утром найдёшь в кармане своего передника письмо от возлюбленного! Ты будешь спрашивать, какая добрая фея принесла этот листочек, который ты считала навеки потерянным. Джемиле! Это не фея! Это всего-навсего несчастная неудачница. Ей суждено вечно сжигать письма от ненавистного ей человека, сжигать вместе с частицей своего сердца.