XXIII
Б..., 9 марта.
Сегодня утром я приступила к урокам в женском педагогическом училище Б... Наверное, я быстро привыкну к новому месту. Но вы не поверите, если я скажу, что после Зейнилер мне здесь не понравилось.
Мои сослуживцы, кажется, неплохие люди. Мои ученицы примерно моего возраста, некоторые даже старше, совсем взрослые женщины.
Директор — славный человек, зовут его Реджеб-эфенди. Он носит чалму. Когда я пришла в училище, муавинэ-ханым[77] сразу же отвела меня в его кабинет. Она сказала, что Реджеб-эфенди ушёл в отдел образования, но вот-вот должен вернуться, и попросила подождать.
Полчаса я разглядывала из окна сад и пыталась прочесть запутанные надписи на табличках, висящих на стене.
Наконец директор пришёл. По дороге он попал под проливной дождь. Его лята[78] промокла насквозь.
Увидев меня, он сказал:
— Добро пожаловать, дочь моя. Мне только что сказали о тебе в отделе. Да благословит нас всех аллах!
У директора было круглое, как луна, лицо, обрамлённое такой же круглой седой бородкой; щёки красные, словно яблоки; раскосые глаза смотрели в разные стороны.
Поглядев на струйки воды, стекавшие с ляты, он сказал:
— Ах, будь ты неладен!.. Забыл взять зонтик. И вот такое получилось теперь. Говорят, дурная голова ногам покоя не даёт. А на этот раз досталось моей ляте. Извини, дочь моя, я чуть пообсохну. — И он принялся раздеваться.
Я поднялась со стула и сказала:
— Эфендим, не буду вас беспокоить. Зайду попозже...
Реджеб-эфенди движением руки приказал мне сесть.
— Нет, милая, — сказал он. — К чему церемониться? Я ведь тебе как отец.
Под лятой на директоре оказалась полужилетка-полурубаха из жёлтого атласа с фиолетовыми полосками. Судя по воротнику, это была рубашка, а судя по карманам — жилетка.
Реджеб-эфенди придвинул стул к печке и протянул к огню свои огромные кожаные ботинки, подбитые здоровенными гвоздями в форме лошадиной подковы.
Директор говорил очень зычным голосом, от которого в ушах звенело, словно рядом колотили молотком по наковальне. Букву «к» он произносил как «г».
— Да ты совсем ребёнок, дочь моя! — сказал он.
Эти слова, которые я слышала почти везде, уже порядком мне надоели.
— Конечно, тебе нелегко досталось это место, но гораздо труднее его сохранить. Поэтому ты будешь стараться. Мои преподавательницы — всё равно что мои дочери. Они должны быть обязательно серьёзными. Как-то одна совершила глупость. Будь она неладна! Я даже не посоветовался с заведующим отделом образования, отдал ей паспорт и выгнал вон. Разве не так было, Шехназэ-ханым? Ты что, дала зарок рта не открывать?
Муавинэ-ханым была тщедушной женщиной средних лет с болезненным лицом. Перед тем как что-нибудь сказать, она долго откашливалась. Я заметила, что она давно уже пыталась вмешаться в разговор.
— Да, да! Было такое, — раздражённо ответила она директору; и тут же ни с того ни с сего выпалила, как бы не желая упустить случая, раз уж ей дали слово: — Хамалы[79] не соглашаются меньше чем за два меджидие. Что нам делать?
Реджеб-эфенди вскочил со стула, словно загорелись подкованные подошвы его ботинок, над которыми уже заклубился пар.
— Вы посмотрите на этих болванов, будь они неладны! Честное слово, мне самому придётся взвалить на спину вещи и тащить. Я человек сумасшедший. Так и сделаю. Пойди и передай им это! — затем он опять повернулся ко мне: — Ты видишь мои косые глаза? Клянусь аллахом, я за тысячу лир не продам их. Стоит мне взглянуть на моих подчиненных вот так, и они теряют голову. То есть я хочу сказать, что девушка должна быть умной, благопристойной, воспитанной. При исполнении своих обязанностей она должна быть аккуратной, а вне стен училища должна строго соблюдать достоинство учительницы. Шехназэ-ханым, ты говоришь, уже пора начинать занятия?
— Пора, эфендим. Ученицы в классе.
— Пойдём, дочь моя, я представлю тебя учащимся. Только сначала пойди и хорошенько умой лицо.
Последнюю фразу Реджеб-эфенди сказал немного смущаясь, понизив голос. Я растерялась и удивилась. Неужели у меня испачканное лицо?
Мы переглянулись с Шехназэ-ханым. Она, как и я, пребывала в недоумении.
— Разве у меня грязное лицо, эфендим? — спросила я.
— Дочь моя, женщины имеют природную непреодолимую страсть к украшениям, но учительница не имеет права входить в класс с накрашенным лицом.
— Но ведь на мне нет краски, господин директор... — сказала я, робея. — Я ещё ни разу в жизни не красилась.
Реджеб-эфенди недоверчиво смотрел на меня.
— Что ты мне говоришь? Что ты мне говоришь?
Тут я всё поняла и, не удержавшись, рассмеялась:
— Господин директор, я сама в претензии на эту краску, но что поделаешь? Ею наградил меня сам аллах. Водой не смоешь.
Шехназэ-ханым тоже засмеялась:
— Это природный цвет лица нашей новой учительницы, Реджеб-эфенди.
Наша весёлость передалась и директору. Впервые в жизни я слышала, чтобы люди так странно смеялись.
— Ха-ха-ха!.. — гремел Реджеб-эфенди.
Это «ха» он произносил как-то отрывисто, раздельно, словно обучал алфавиту первоклассников.
— Вот удивительная вещь! Аллах наградил... Аллах... Значит, от аллаха. Ты когда-нибудь видела такое ослепительное лицо, Шехназэ-ханым? Дочь моя, может, мать тебя в детстве кормила не молоком, а розовым вареньем?.. Хай, аллах!..
Реджеб-эфенди произвёл на меня впечатление очень славного человека. Я была в прекрасном настроении.
Он снова облачился в свою ляту, от которой шёл пар, и мы отправились на урок.
Когда в коридоре через окно я увидела своих будущих учениц, моё сердце от страха ушло в пятки. Мы вошли. Господи, как их было много! В классе сидело по крайней мере человек пятьдесят, и почти все мои ровесницы, взрослые девушки. Я готова была провалиться сквозь землю под пристальными, любопытными взглядами десятков пар глаз.
Если бы Реджеб-эфенди вдруг ушёл в эту минуту, я оказалась бы в весьма затруднительном положении, так как была крайне смущена и растеряна. К счастью, директор обладал удивительной силой внушения.
— А ну, дочь моя, ступай на своё место!.. — загремел он и почти насильно втащил меня на кафедру, потом начал пространную речь.
Чего только Реджеб-эфенди не говорил!
— Коль скоро, — заявил он, — европейцы переняли от арабов медицину, химию, астрономию, математику, почему же мы совершаем глупость и не заимствуем у них новые науки? Проникать в сокровищницу знаний и мудрости европейцев, захватывать их научные достижения — это законный грабёж. Он совершается не с помощью пушек и ружей, а всего-навсего только с помощью французского языка.
Реджеб-эфенди разошёлся не на шутку. Оглашая класс громовым голосом, от которого едва не лопались барабанные перепонки, он показывал на меня пальцем и говорил:
— Ключ к знаниям, которыми обладают все страны мира, находится в руках вот этой крошечной девочки. Не смотрите на её внешность. Она ростом с мизинец, но носит в себе драгоценные россыпи. Ухватитесь за неё, возьмите за горло, вырвите у неё изо рта науку, выжмите её, как лимон!
Улыбка уже кривила мои губы. Я чувствовала, мною вот-вот овладеет один из моих проклятых приступов хохота, и готова была убежать. Господи, какой будет позор! Тут я впервые осмелилась взглянуть на класс. Что это? Все смеялись. Мой первый контакт с ученицами был установлен ласковой простодушной улыбкой. Думаю, что этот тайный обмен взглядами и улыбками исподтишка расположил нас с этой минуты друг к другу.
Смех в классе усиливался, и наконец это заметил даже директор. Он опустил на кафедру кулак, обвёл класс своими страшными косыми глазами, которые, как он выразился, не продал бы и за тысячу лир, и закричал:
— Это что такое?! Это что такое?! Это что такое?! Посади свинью за стол, она и ноги на стол. Вашу женскую породу баловать не годится. Клянусь, я вас всех изничтожу! Закройте живо рты! Что вы ржёте, как лошади?
Но девушки не обращали внимания на брань Реджеба-эфенди. Пожалуй, только я испугалась.
Речь директора продолжалась минут пятнадцать. Когда смех в классе усиливался, он стучал по кафедре кулаком, грозил девушкам полушутя-полусерьёзно:
— Вот я притащу «чипцы». Чего скалите зубы?
Под конец Реджеб-эфенди прокричал:
— Крепче в неё вцепитесь, не отставайте от неё, выжимайте её, как лимон. Если вы не вырвете у неё изо рта науку, пусть будут прокляты ваши предки, пусть станет ядом хлеб, который вам давали матери, отцы, страна, народ! — И Реджеб-эфенди вышел.
Никогда не думала, что минута, когда я останусь одна, лицом к лицу с классом, окажется такой трудной. Болтливая Чалыкушу, которая раньше могла говорить с утра до вечера без остановки, сейчас молчала, как соловей, объевшийся тутовником. В голове — ни одной мысли: что говорить? Наконец, не выдержав, я опять тихонько улыбнулась. К счастью, ученицы решили, что я всё ещё смеюсь над директором. Они тоже заулыбались. Неожиданно я осмелела, взяла себя в руки и сказала:
— Девушки, я немного знаю французский язык. Буду счастлива, если мои знания пойдут вам на пользу.
Робость мою как рукой сняло, язык развязался. Я говорила легко и свободно, чувствуя, что ученицы постепенно проникаются ко мне доверием. Как приятно обращаться к таким взрослым ханым: «Мои девушки!» Одно нехорошо — уж слишком они любили посмеяться. Я ничего не имела против этого, но ведь, не дай аллах, в классное окошко заглянут раскосые глаза Реджеба-эфенди, ст́оящие более тысячи лир. Поэтому я сочла нужным сделать своим ученицам маленькое внушение:
— Девушки! Ваша весёлость может выразиться максимум в улыбке. Не больше. Я не обладаю таким грозным оружием, как «чипцы», которыми грозил вам директор, но я просто на вас рассержусь.
Короче говоря, мой первый урок прошёл очень успешно. Когда я выходила из класса, одна девушка подошла ко мне и объяснила, что «чипцы» — это не что иное, как «щипцы». Директор имел обыкновение весьма педагогично угрожать тем, кто очень много смеялся: «Я выдеру вам зубы „чипцами"!»
Б..., 28 марта.
Я очень, очень довольна своими ученицами. Они так полюбили меня, что даже на переменах ходят за мной по пятам. Что касается моих товарищей по работе, о них я тоже не могу сказать ничего плохого. Есть, конечно, и такие, которые держатся со мной холодно, косо поглядывают, наверно, нашёптывают друг другу обо мне всякие гадости. Но даже в родном доме человек не бывает со всеми в ладах. Среди моих коллег мне больше всего нравятся две милые молоденькие учительницы, уроженки Стамбула, две неразлучные подружки. Одну звать Незихе, другую — Васфие. Но муавинэ-ханым почему-то посоветовала мне не сближаться с ними. Не могу понять, в чём дело. В училище я встретила старых знакомых. Первая — та самая высокая учительница с чёрными проницательными глазами, которая когда-то вступилась за меня в центральном рушдие. Она даёт у нас уроки раз в неделю. Это единственный человек, который не боится косых глаз Реджеба-эфенди. Пожалуй, наоборот, сам директор побаивается её. Когда о ней заходит речь, он как-то ёжится под своей лятой и говорит: «Ну и характерец! Не знаю, как от неё избавиться. Клянусь, только тогда и вздохну свободно».
Вторая — пожилая учительница с лошадиными зубами, она никогда не снимает свои огромные очки. Когда я жила в Стамбуле, нам часто случалось ездить с ней в одном пригородном поезде. Она учительствовала где-то в районе Гёзтепе. Старушка, видимо, меня узнала и всё время внимательно приглядывается.
— Аллах, аллах, — говорит она, — какое удивительное сходство! Когда-то в пригородном поезде я встречала шалунью школьницу. Вы так на неё похожи! Но та как будто была француженка, словом, иностранка. Она вытворяла такие фокусы, что весь вагон умирал со смеху.
Потупясь, я отвечаю:
— Возможно... Всё может быть...
В училище есть несколько преподавателей-мужчин: Захид-эфенди, старый учитель богословия; учитель географии Омер-бей, седой полковник в отставке; учитель чистописания, имени которого я ещё не знаю, и, наконец, учитель музыки Шейх[80] Юсуф-эфенди, личность знаменитая не только в училище, но и во всём городе. В прошлом он действительно был шейхом дервишского ордена «Мевлеви» [81]. Несколько лет назад бедняга тяжело заболел, кажется туберкулезом, и доктора заявили, что если он не переменит климат, то непременно умрёт. Два года назад Шейх Юсуф-эфенди со своей сестрой-вдовой переехал в Б... и поселился в маленьком уединённом домике. Кому случалось побывать у него, говорили, что там настоящий музыкальный музей. У него была собрана коллекция сазов и других музыкальных инструментов. Шейх Юсуф-эфенди слывёт здесь известным композитором. Им созданы такие музыкальные произведения, которые человек не может слушать без слёз. Первый раз я увидела его как-то холодным дождливым днём. На большой перемене мы всем классом вышли в сад немного размяться. Я обучала девочек новой игре в мяч. Когда мы вернулись, моё чёрное платье было насквозь мокрое от дождя.
Кстати, фасон рабочего платья, придуманный когда-то мною, начал постепенно пользоваться успехом во всей школе, даже среди моих учениц. Реджеб-эфенди возражал против цвета:
— Мусульманке не годится ходить в чёрной одежде!.. Надо облачаться в зелёное...
Но мы пропускали мимо ушей это замечание, отговариваясь тем, что зелёный цвет очень маркий.
В учительской топилась огромная кафельная печь. Чтобы обсохнуть, я встала между стеной и печкой и сунула руки в карманы. Вдруг открылась дверь. В комнату вошёл высокий худощавый мужчина лет тридцати пяти. Одет он был, как все наши преподаватели. Но всё же я сразу поняла, что вошедший и есть тот самый Шейх Юсуф-эфенди, о котором я так много слышала. В училище его очень любили. Учителя тотчас окружили товарища, помогли снять пальто. Укрывшись за печку, я принялась наблюдать.
Это был тихий, приятный человек. Его меланхоличное лицо покрывала та прозрачная бледность, которая свойственна только больным, обречённым на смерть. Жидкая рыжая бородка, широко раскрытые голубые глаза напомнили мне Иисуса Христа, который грустно улыбался на всех изображениях, что висели в мрачных коридорах моего пансиона. Особенно приятно было слушать его голос, мягкий, с едва уловимыми жалобными нотками. Как смиренная тайная жалоба, которую слышишь, когда разговариваешь с больными детьми. Он жаловался педагогам, обступившим его плотным кольцом, на дожди, которые идут не переставая, говорил, что обижен на природу и с нетерпением ждёт солнца.
Неожиданно наши глаза встретились. Шейх Юсуф-эфенди чуть прищурился, чтобы лучше рассмотреть меня в тёмном углу.
— Кто эта барышня? — спросил он. — Наша ученица?
Учителя разом повернулись в мою сторону.
Васфие, засмеявшись, сказала:
— Извините, бей-эфенди, мы забыли вам представить... Это наша новая учительница французского языка Феридэ-ханым.
Не выходя из-за печки, я кивнула Шейху Юсуфу-эфенди и сказала:
— Эфендим, мне весьма приятно познакомиться с нашим замечательным композитором.
Люди искусства очень чувствительны к подобным комплиментам. На бледных щеках Шейха Юсуфа-эфенди вспыхнул слабый румянец. Он поклонился, потирая руки, и сказал:
— Ваш покорный слуга не уверен, что им созданы произведения, достойные звания композитора. Если какие-нибудь маленькие вещички и заслуживают похвалы, так это только потому, что в них мне удалось искренне выразить божественную грусть, живущую в стихах наших великих поэтов, таких, как Хамид и Фикрет[82].
Короче говоря, Шейха Юсуфа-эфенди я полюбила, как своего старшего брата.