основы археологических раскопок

ТЕЗЕЙ: От алчбы моей жадной Ей вовек не очнуться! ВАКХ: У моей Ариадны Будут новые чувства.*

Алиса, услышав полную версию произошедшего в Зарайске, а не только обрывочные комментарии, которые я скидывала ей в смс по дороге, была в шоке. Винить её в этом я явно не могла. 

 — Блять, Косовский, — с чувством произнесла она, откидываясь на спину, — я надеюсь, ты хорошо ему врезала. Пиздец, додумался же... мне очень жаль, Майя, правда, я даже не подозревала... Ира, услышав все то же самое, озвучила только один вопрос: 

 — Вы с Соколовым занимались сексом на столе на кафедре? Господи, как же скучно я живу... Обе они допрос закончили практически одним и тем же. 

 — Так вы с Егором... снова сошлись? 

— Нет, не сошлись. 

— Но ты же его любишь!

 — Да, люблю. 

— Тогда в чем твоя проблема, Макарова? Объяснил бы кто мне, в чем моя проблема — руку пожала бы.

***

Мы с Егором зависаем в непонятном и не совсем комфортном вакууме. Мы отнюдь не друзья, потому что друзьями с ним толком никогда и не были, благополучно этот этап пропустив, и это кажется мне почему-то шагом назад — делать вид, что отношения у нас с ним такие же, как у Вовки с Ан или у Алисы с Валиком. Мы не друзья, но, тем не менее, он приходит к нам, сидит на нашем диване и продолжает подкалывать меня по любому поводу, хотя пока что и неуверенно. 

 Мы не целуемся и даже за руки не держимся — я все еще дергаюсь от неожиданности, когда он проходит рядом или ко мне прикасается. Это заставляет его хмуриться и отводить взгляд, и после этого на душе как-то неспокойно. Я все еще просыпаюсь иногда по ночам от снов, в которых Егор равнодушный и холодный, или его и вовсе нет. Это хуже всего. 

 Когда Егор как-то просит таблетку от головы, Вовка некстати вспоминает о том, что в аптечке закончилось снотворное. Егор поворачивается ко мне так, будто бы точно знает, в чем дело, и смотрит вопросительно. Я вздыхаю. Позже у нас с ним из ниоткуда выходит совершенно неприятный, но необходимый разговор о том, что происходило весь январь. Мы вообще впервые за два месяца нормально говорим о том, что было, а не отшучиваемся глупо, отводя глаза. 

 Я рассказываю Егору о снотворном и о том, какие кошмары мне снятся. О том, что боюсь, что проснусь в середине января в промозглом Питере, и все это окажется только сном. Егор рассказывает о том, как работал с утра до ночи, и о том, как хреново спать по пять часов в сутки и питаться дошираком целый месяц. Все это очень больно, но очень нам нужно, потому что я обещаю себе, что буду говорить с ним обо всем, о чем он захочет, потому что иначе ничего в норму не придет — если не переступить через себя и не рассказать о проблеме. Потому что все это было из-за того, что мы молчали. 

 — Мне очень жаль, — говорю я, когда Егор замолкает устало и откидывается на спинку дивана, — жаль, что так получилось. 

 — Мне тоже, — говорит Егор и впервые с того вечера на балконе сжимает мою руку осторожно, — извини.

 И мне в ответ на это «извини» жутко хочется его обнять, поэтому я обнимаю боязливо как-то, готовясь в любой момент отстраниться. Егор удивлен, но осторожно кладет мне руку на плечо и прижимает к себе. Будто бы воду пробуем перед прыжком. 

 — Пожалуйста, не ври мне больше о таком никогда, — говорю я тихо ему в шею, и сама не понимаю, зачем. 

— Не буду, — говорит Егор и очень тяжело вздыхает. 

 И потом я резко понимаю, зачем это все, потому что Егор наконец-то меня обнимает крепко-крепко, как когда-то, и так устало утыкается носом в волосы, что у меня в горле мгновенно встает ком. Страшно, хочется отстраниться, но я только сжимаю свитер Егора крепче и тяжело вздыхаю. 

 — Я скучал, Макарова, — говорит откуда-то сверху Егор, и я улыбаюсь. 

— Я тоже, Егор Алексеевич.

***

Чудодейственная силушка Егора Алексеевича под названием «Макарова, не нарывайся» помогает мне бросить курить по десять сигарет в день, хотя сам он все так же невозмутимо курит свой Винстон. Я ворчу, но мне, в общем-то, нравится. Чудодейственная силушка Индианы под названием «идем гулять» дает нам с Егором кучу поводов и времени побыть вдвоем, не называя это свиданием, но от души на это надеясь.

 Это значит, что Индиана бегает вокруг нас, как умалишенный, а мы просто идем рядом и говорим обо всем подряд, попивая кофе — или молчим обо всем подряд, если уж на то пошло, потому что так тоже можно. Я понимаю, что быть рядом с ним мне жизненно необходимо, поэтому сама предлагаю составлять им компанию по вечерам. Егор улыбается и говорит "естественно". Чудодейственная силушка Ан под названием «блять, у меня свадьба через полтора месяца, а вы все сидите и хуи пинаете, давайте что-то делать» помогает нам с Егором постепенно включиться обратно в нашу душевную компанию, из которой мы с начала января синхронно выпали.

 Мы снова пьем вместе, аки черти, «дегустируя напитки на свадьбу», веселимся, играем в глупые алкогольные игры, выбираем Вовку в роли тамады полушутя, потом тут же от этой идеи отказываясь, потому что он на ногах до конца вечера явно не простоит. Когда мы с Егором выходим покурить на балкон, он смотрит на меня как-то странно, и я все спонтанно объясняю по поводу того дурацкого поцелуя с Ильей, потому что мне дико стыдно, а Егор об этом так и не спросил. Егор ерошит мои волосы и говорит, что все хорошо, потому что я Илье уже врезала. 

 — Почему ты не спросил? — тихо интересуюсь я, чувствуя, как Егор приобнимает меня, и осторожно кладу голову ему на плечо. Потому что хочу — а если кто-то увидит, так и будет.

 — Потому что не думал, что имею право, — точно так же тихо отвечает Егор, — ты просила дать тебе время. 

 — Все равно имеешь, — упрямо выдыхаю я, — всегда имел. Дурак, я Илье втащила просто так, по-твоему? 

 — Не просто так, но весьма успешно, — Егор слабо улыбается, — я давно должен был это сделать. 

 Егору хочется верить, когда он вдруг рассказывает, что с Викой они ходили обсуждать рабочие моменты, да и вообще, она на днях замуж вышла. Я Егору верю и уже совершенно бесстрашно утыкаюсь ему лбом в плечо, слыша сверху довольное хмыканье.

 Чудодейственная силушка под названием «совесть» просыпается в Илье, потому что он переводится в другую группу, и я его почти не вижу. И не видела бы вообще, потому что простить его за этот пиздец, который у нас с Егором творится, не могу. Чудодейственная силушка Валика под названием «вы же свидетели, ребятки, делайте что-то наконец» заставляет меня очень даже часто ночевать у Егора, потому что устраивать всю эту фигню вдвоем можно только после пар, которые ради наших дел никуда не деваются. Егор стелет мне на диване, и я ему за это в какой-то мере благодарна. Перед сном мы часто говорим.

И это, в принципе, стоит того, чтобы приходить почаще под предлогом подготовки к свадьбе — а еще из-за того, что Алиса у нас задерживается все чаще, и мне вообще пришлось купить затычки для ушей, потому что у них с Вовкой все прямо очень хорошо. Уж не знаю, какому демону Алиса продала душу, но нашей матери Вовкина новая девушка понравилась. Иногда я даже ловлю себя на мысли, слушая, как Алиса вспоминает Питер, что нравится она маме гораздо больше, чем я. Не обидно. 

 У Вовки с Алисой отношения прямо-таки идеальные, и даже Ан с Валиком немного завидуют. Я не завидую, потому что знаю, в отличие от предыдущей Майи, что Егор нифига не идеален, и у него недостатков, как и у меня, вагон и маленькая тележка. Потому что знаю, что он эгоистичный двадцативосьмилетний придурок временами. Потому что знаю, что он скрытный, и вытянуть из него что-то порой очень даже сложно. Потому что знаю, что порой он еще более самовлюбленный и инфантильный, чем Вовка. Потому что знаю, что он может ошибиться — и уже ошибался, а это, мать его, болезненно. Потому что знаю, что должна сама о себе позаботиться, и уже потом в это дело впускать Егора. 

 В отличие от Майи двухмесячной давности, я точно знаю, что Егор — не идеальный, и я знаю, на что медленно, но верно подписываюсь. Чудодейственная силушка Егора под названием «Май, ну пожалуйста, а то у меня скоро гастрит начнется» заставляет меня с ворчанием готовить преподавателю завтраки и ужины, если я остаюсь на ночь. За это Егор меня очень сердечно благодарит, а как-то, уходя на пары раньше меня, неуловимо как-то притягивает к себе и целует в висок. 

 — Спасибо, свет очей моих, было очень... — начинает он, а затем осекается, медленно переводя на меня остекленевший взгляд. Я удивленно смотрю на него в ответ. Он впервые так меня называет с тех пор, как. 

 — Извини, я... автоматически, — ошарашенно произносит он, медленно меня отпуская. 

 Я приподнимаюсь на носочках и целую его в щеку. Потому что хочу. Чудодейственная силушка времени, у которой нет названия, заставляет нас снова друг другу улыбаться. Заставляет учиться на ошибках, заставляет каждый день осознавать, что друг без друга было бы (и было) однозначно хуже. Заставляет снова понемногу доверять друг другу — от мелочей вроде завтрака до рассказов о собственных кошмарах. Я чувствую себя инвалидом, который заново учится ходить после автокатастрофы, но постепенно это чувство уходит, оставляя только неприятное ощущение на границе сознания, с которым, похоже, придется смириться.

***

Кстати, о кошмарах. В середине марта мы с Егором засиживаемся до полуночи и чуть позже, потому что завтра суббота, Ан сказала выбрать несколько вариантов приглашений, а их так много, что в глазах рябит. В итоге Егор сравнивает цветочки и ленточки, а я засыпаю прямо на столе, положив голову на гроссбух с заметками. Мне снится, что Егор уходит. Снится впервые за этот реабилитационный месяц, что все то, что было, было взаправду, а не из-за чертового Косовского.

 Я просыпаюсь от того, что Егор тормошит меня за плечо, и резко вдыхаю сигаретный какой-то воздух его квартиры, пытаясь успокоиться. Лицо Егора в мягком свете ночника усталое и до жути родное, а глаза — светлые и очень-очень добрые. Он здесь. Он здесь, здесь, здесь. Все хорошо. Он обещал, что будет здесь. 

 — Тебе приснился кошмар, — тихо говорит Егор, вглядываясь в мои глаза, и в его голосе звенит плохо скрытое опасение, — прости, что разбудил. 

 Я молча смотрю на него и вдруг понимаю — время на раздумья вышло. Все хорошо. Все, хватит. Он здесь. Больше не хочу ждать. 

 — Май, ты в порядке? — Егор снимает очки для чтения и наклоняется, — не мучай себя, иди на диван, завтра закончим. Двух с половиной месяцев более чем достаточно, чтобы наконец-то вернуть последний кусочек паззла. Именно поэтому я подаюсь вперед и мягко целую Егора в полураскрытые губы, зажмурившись, как школьница. Солоков резко-рвано выдыхает в мои раскрытые губы, притягивает к себе одним неуловимым движением — мягко, но настойчиво, не давая сдать назад, и тут же отвечает на поцелуй, перебирая инициативу на себя. 

Соскучился. Я тоже. Губы у него такие же сухие и горячие, и все так же лишают возможности думать, двигаться, говорить, сопротивляться, дышать, черт подери, не дают. Егор нежно касается моих чуть отросших после той дурацкой стрижки волос, скользит пальцами по шее и спине, кладет руки на бедра и мягко притягивает меня к себе, прикусывая мои губы и тут же укусы зацеловывая. Я отвечаю лихорадочно, ошалело и испуганно как-то, и никак не могу прекратить, потому что, черт подери, Егор, мой Егор, это мой Егор, и останавливаться сейчас — самая очевидная глупость из всех, которые я совершала, и больше глупить я не собираюсь. 

 Поэтому по дороге к кровати мы не останавливаемся вообще, умело избегая стен и прочих препятствий, хихикая по-дурацки и бормоча что-то очень глупое и очень очевидное в перерывах между поцелуями. 

 — Я не могу без тебя, — выдыхаю рвано, когда Егор касается губами шеи, чуть прикусывая кожу и прижимая мои запястья к кровати, — я тебя люблю. И никуда больше не отпущу, так и знай, даже если будешь просить, даже если на коленях умолять будешь. 

 — И я тебя, Макарова, люблю, — светлые глаза Егора в свете тусклого ночника лукаво и тепло прищурены, — я тебя люблю так, что смотреть на тебя больно, а не смотреть ещё больнее. А теперь прекрати болтать, потому что я очень сильно соскучился.

 Когда он целует меня, я никак не могу прогнать со своих губ улыбку — впрочем, ненадолго, потому что потом Егор стаскивает с меня пуловер, а я неловко, но очень старательно стягиваю с него свитер. Вот теперь все точно хорошо.

***

Утром я просыпаюсь от звона посуды на кухне и тихих, но душевных матов. Утро добрым не бывает? Завернувшись в Егорову рубашку и вдохнув его горьковатый какой-то запах, шлепаю босыми ногами по полу и улыбаюсь. С кухни пахнет горелым. 

 — Ты чего? — я подозрительно застываю на пороге кухни, пытаясь спрятать улыбку. Егор поворачивается с досадой на лице и фыркает. 

 — Не смей шутить, Макарова. Гренки сжег. 

 — Ну, доброе утро, Егор Алексеевич, — зевнув, я сажусь на табуретку, — слушай, если тебе так нравится есть уголь, можешь просто купить активированный и добавлять по таблетке в каждое блюдо.

 — Доброе утро, свет очей моих, — лукаво щурится 

Егор, проходя к холодильнику и по дороге коротко меня целуя, — Кое-кто не выспался.

 — Кое-кто сделал для этого все возможное, — фыркаю я, отводя глаза. 

 — Ты снова украла мою рубашку на сегодня, — Егор ерошит мои волосы и ставит передо мной кофе. 

Я отрешенно думаю о том, что надо что-то делать с содержимым его холодильника, точнее, его отсутствием, написать на стикере список необходимых продуктов и приклеить на видное место, что ли...

— Укуси меня, — фыркаю я, — она мне идет больше. 

 — Подумать только, никто не воровал у меня рубашки уже целых два с половиной месяца, — бурчит Егор, закатывая глаза, — когда я говорил, что скучал, я не это имел в виду. 

 Я фыркаю, переводя взгляд за окно. Сегодня на редкость солнечно, как для середины марта, и я очень рада, что у нас все по-старому. А потом, допивая кофе и глядя на улыбающегося чему-то Егора, вдруг понимаю, что все не так, как раньше. Теперь я знаю, чего все это обычное бытовое счастье стоит, и как легко все это потерять. Понимаю, что все это значит, и понимаю — все не так, как раньше, все гораздо лучше.

 — Доедай быстрее, Макарова, мы спешим — Егор щелкает меня по носу. 

 — Куда спешим? — я морщусь, — Суббота же. Да и вообще, чего ты встал так рано? 

 — Спешим к твоему брату, — Егор торжествующе улыбается. 

Ой, блять.

***

— А ты не боишься, что мы все испортим? — шиплю я на ухо Егору, пока Вовка на кухне доедает поздний завтрак, а Алиса чистит зубы в ванной. Это нормально вообще, что моя лучшая подруга у меня дома ночует чаще, чем я сама? 

 — Мы уже и так все испортили, — лучезарно-ослепительно улыбается Егор, — можем просто насладиться полученным результатом. 

 — Чем насладиться? — Вовка входит в комнату, — Вы наконец-то выбрали приглашения? Покажите. 

 — Вовка, дело в том, что... — я начинаю, чувствуя, как голос дрожит, — Как бы тебе сказать... ну, в общем, знаешь Егора же, да? Блять. Эпично. Егор прыскает в кулак, и я нервно смеюсь. Вообще-то, все планировалось не так. 

Вовка недоуменно смотрит на нас, а потом Егор осторожненько так берет меня за руку, лежащую на столе, и Вовка медленно так опускает взгляд. Потом снова поднимает. 

 — Блять, да ну нахуй, — тихо произносит Вовка, широко распахивая глаза. 

 — Ага, — обреченно соглашаюсь я. 

 — Вы шутите, — качает головой Вовка, — это какой-то розыгрыш. 

 — Не-а, — Егор сжимает мою руку сильнее. 

 — Соколов, блять! — Вовка орет так, что я даже дергаюсь. Ну, вот теперь все так, как мы и ожидали. 

 — Мы встречаемся, — голос у Егора уже не такой оптимистичный, и я почему-то жалею, что из комнаты не убрали все острые и тяжелые предметы. 

 — Вы что, вообще ахуели? — орет Вовка, и я слышу, как в ванной что-то падает.

***

Спустя минуту непрерывных матов и крика Вовка все же успокаивается. К счастью, обходится без насилия. Парень садится напротив и вздыхает: 

 — Майя, тебе девятнадцать! 

 — Да, я в курсе, — фыркаю я. 

 — А ему двадцать восемь! — обличительно тыкает пальцем Вовка — так, будто бы это сразу же решает все вопросы, и дальнейшая дискуссия бессмысленна. 

 — Да, я в курсе, — киваю я, — тебе двадцать шесть, а Алисе нет и двадцати, так что не надо так орать. 

 — Он — твой преподаватель! Да и вообще, какого хрена, Соколов, ты вообще уже?! Из всех баб, которые вокруг тебя вьются, ты взял и выбрал... — Вовка снова начинает заводиться, вдыхая воздух сквозь сжатые зубы. 

 — О, значит, вы снова вместе? — Алиса прерывает Вовку и входит в комнату, очаровательно улыбаясь, — Поздравляю, давно пора. Блять. 

 — Снова?! — Вовка поворачивается к Алисе и срывается на ультразвук, — Какого, блять, хрена? Сколько это уже продолжается? Алиса, ты знала? В глазах Алисы — самое искреннее раскаяние из всех, что я когда-либо видела. 

 — Ну... в общем-то, да... 

 — Сколько? — цедит Вовка. 

 — С декабря где-то, — тихо пищу я. Вовка смотрит на нас ошарашено, встает и молча выходит из комнаты. Алиса бросается за ним. 

 — Вов... Хлопает входная дверь. 

 — Я за ним! — орет Алиса, и затем дверь хлопает еще раз. Воцаряется тишина. 

 — Ну, могло быть и хуже, — комментирует Егор как-то отстраненно. 

 — Могло, — спокойно соглашаюсь я, — я думала, он тебя побьет. 

 — Я бы на его месте так и поступил, — Егор фыркает, — жалеешь, что мы рассказали? 

 — Жалею, что долго тянули, — тихо произношу я, — и жалею, что не додумались до этого сразу. Пошли, приготовлю тебе что-то, эти двое вернутся нескоро.

***

Вовка с Алисой возвращаются через два часа. Я честно не знаю, что эта девушка делает с моим братом, но он почти спокойно слушает всю историю от начала и до конца, включая эпизод с Косовским. Когда я упоминаю видео вскользь, Вовка поспешно машет руками: 

 — Я не хочу даже думать о том, что там. Алиса фыркает, и Вовка медленно к ней поворачивается: 

 — Или хочу?.. 

— Не хочешь, — говорим мы все втроем одновременно. В итоге, спустя пару часов бурчания и неловкости, Вовка, хотя и раздраженно как-то, но соглашается с тем, что я имею право на личную жизнь с тем, с кем хочу, и даже чисто символично как-то жмет Егору руку. На этом пока что все заканчивается, и Вовка даже не выходит попрощаться с Егором и Алисой, когда те уходят домой, и несколько дней всячески друга избегает, а на меня смотрит очень осуждающе.

 — Ну хватит уже, — заявляю я ему после очередного «посуду помыть ты забыла, а с Егором замутить не забыла», — я понимаю, ты злишься. Злишься, что я встречаюсь с преподавателем, который старше меня чуть ли не на десять лет, и... 

 — Ничего ты не понимаешь, — Вовка с досадой опускает чашку на стол, — Егор — нормальный парень, хотя он и старше, и преподаватель. Ты — взрослая девушка. Меня бесит то, что вы мне ничего не сказали, хотя я, черт подери, твой брат. Ты думала, я тебя из дома выгоню или родителям сразу же настучу? 

 — Я боялась, — тихо признаюсь я. 

 — Ну и дура, — заключает Вовка печально, — я же твой брат. И, какую бы фигню ты ни воротила, я в любом случае на твоей стороне. Я не могу поверить, что вот этого вот мы боялись, вот из-за этого потратили так много времени и сил. Я даже чувствую себя чуть лучше в связи с тем, что скоро обо всем надо будет рассказать родителям — и очень зря.

***

А потом все ускоряется и вертится в каком-то бешеном темпе, и в какой-то момент я вообще перестаю понимать, что происходит. Родителям я рассказываю сама, без Егора, потому что так надо. Родители в шоке, и мы с родителями не разговариваем две недели, и это чуть сложнее, чем может показаться. Потом, практически перед свадьбой Ан, мне звонит мама. Мы очень долго говорим — не только о Егоре — и в итоге мне, шмыгающей носом и судорожно ищущей платок по углам, заявляют следующее: 

 — Майя, я не хочу с тобой ссориться. Поступай, как знаешь, но учти, что я этого не одобряю. Пускай это звучит безэмоционально и не совсем по-матерински, я замираю. Лучшего я и не ждала. Ан и Валика на себя берет Егор. Судя по тому, как ошалело орет Ан, когда я прихожу к ним после звонка Егора, и судя по тихому «ну ты вообще красавчик, да, только долго тупил» от Валика, хоть от кого-то мы получаем мгновенное одобрение.

А затем Ан визжит счастливое «я же говорила, я же говорила» куда-то в сторону, и у меня возникают вопросы. 

 — Мы еще в ноябре поспорили, сойдетесь вы или нет. В общем, кажется, я проиграл Ан три тысячи, хотя это немного бессмысленно, так как у нас теперь семейный бюджет, — сообщает Валик смущенно, — кстати, когда именно вы начали встречаться? 

 — Конец ноября — начало декабря, — задумчиво сообщаю я. 

 — Двадцать восьмого ноября, — спокойно поправляет Егор. Я перевожу на него изумленный взгляд. 

 — Ты откуда знаешь? — глупо спрашиваю я. Ан фыркает. 

— Я там был, свет очей моих, — Егор вскидывает брови.

 — Нет, я имею в виду, откуда ты начал считать? — уточняю я, — Разве мы... 

— Неделя после вечеринки у Павлюченко вполне подойдет как точка отсчета, — Егор хмыкает, — или у тебя другие идеи? 

— Я так и знала, что на вечеринке у Павлюченко что-то было! — авторитетно заявляет Ан Валику, и я фыркаю в ответ. 

 Чувство того, что мы можем говорить о подобных вещах, не скрываясь и не подбирая слова, просто опьяняет. Больше скрываться не нужно. Наконец-то не нужно. Я счастливо улыбаюсь Егору, и тот, наверное, тоже что-то такое ощущает, потому что улыбается мне в ответ, притягивает к себе и целует в висок.

 — Вот так вот Майя Макарова получила зачет, — комментирует Ан, и Егор запускает в неё подушку, не глядя.

***

На свадьбе у Ан с Валиком все, естественно, идет совершенно не так, как надо — иначе и быть не может, раз уж вся наша компания в этом принимает участие, а самая отбитая её часть и вовсе женится. Начнем с того, что мы все жуть какие похмельные после девичника, который я устроила прямо от души душевно в душу. 

В связи с этим Ан проебывает фату в лимузине, зато выходит оттуда с минералкой, а Алиса ломает каблук, потому что на каблуках ходит чуть реже, чем никогда. Прямо во время церемонии росписи у кого-то на весь зал играет Рик Эстли** в качестве рингтона, что вводит меня в состояние тихой истерики. Ан прекрасна — миниатюрная и непривычно взволнованная в своем белом платье, со светлыми волосами по плечи, судорожно сжимающая букет по дороге к регистрации. Когда Егор подносит кольца, и Валик надевает одно на палец невесте, у обоих немного дрожат руки. Родители Ан очень мило плачут. 

Родители Валика плачут тоже. Алиса плачет рядом с Вовкой, и он тихо говорит ей что-то на ухо, поглаживая по плечу. Егор стоит по другую сторону стола регистрации, и не сводит с Ан и Валика ошарашенного какого-то взгляда. Я кусаю губы. В носу щиплет. Егор переводит на меня спокойный взгляд и улыбается. Я криво улыбаюсь в ответ и вытираю предательскую слезу. 

 — Согласны ли вы, Шереметьева Анна Александровна... Ан свое «да» чуть ли не орет. 

 — Согласны ли вы, Попов Валентин Васильевич... Когда обычно невозмутимый Валик взволнованно кивает и только потом говорит хриплое «да», пробирает даже меня, и я тихонько вздыхаю. 

Егор, в костюме выглядящий необычно серьезно и по-взрослому, посылает мне ободряющий взгляд. Вжух — и Ан уже не Шереметьева, а Шереметьева-Попова. Звучит, конечно же, ужасно, но всем все равно, потому что молодожены, в общем-то, очень счастливы. После церемонии все вокруг до жути веселые, взрослые, торжественные и очень-очень улыбчивые. 

Ан лихо отплясывает сначала с Валиком — первый танец летит к чертям, когда она начинает тихонько хихикать ему в плечо, а жених-муж тщетно сдерживает улыбку. По мере выпитого Ан отплясывает со всеми — когда очередь доходит до меня, я даже не удивляюсь. Алиса тихонько подтягивает галстук Вовке, который прилагает все усилия для того, чтобы не слинять в сторону фуршета. Горбатого могила исправит. Ан воруют, как и полагается. 

Пока Валик говорит, что воры — просто красавчики, и сам бы он никуда её деть не решился, Ан бежит в магазин за семечками прямо в свадебном платье, потому что захотелось. После этого адекватность происходящего никто под вопрос не ставит, потому что ставить нечего. Мы с Егором не сидим практически ни минуты — у тамады нездоровая страсть к конкурсам, и, когда молоджены посылают его почти прямым текстом, отдуваться приходиться нам. Все конкурсы описывать не хочется — но, как оказалось, секс на столе кафедры — еще не предел извращения. 

Перекатывание яйца мне будет сниться в кошмарах еще очень долго. Когда нас наконец-то оставляют в покое, объявив, что конкурсы закончены, мы с Соколовым убегаем на улицу, не сговариваясь. Там очень серьезный и очень взрослый Егор Алексеевич в темно-синем костюме ослабляет галстук, ерошит волосы, с наслаждением закуривает и говорит, лукаво улыбаясь, что мое платье очень красивое. Я ворчу, что мое очень красивое платье он же сто раз видел, потому что выбирали мы его вместе. 

 — От этого его красота никуда не девается, — пожимает плечами Егор, — и твоя тоже, к слову. 

 — Прекращай меня соблазнять, Соколов, я уже пятый месяц как твоя навеки, — фыркаю я. 

 — Вообще-то, свидетелям это положено, — Егор притягивает меня к себе и коротко целует, — не смей идти против свадебных традиций. Прежде чем я успеваю возразить, неугомонный тамада просыпается и вспоминает о самом важном. 

 — А теперь невеста бросит букет! — сообщает он в микрофон, — Всех незамужних подруг просим выстроиться и попытать удачу и реакцию. Я фыркаю, поудобнее устраиваясь на груди у Егора. Слышен звук отодвигаемых стульев, гомон, громкий голос Ан. 

 — Пойдешь? — Егор выдыхает мне в волосы, чуть отстраняясь. Я замираю. Сжимаю руку Егора в своей, закрываю глаза, вздыхаю.

  В этот конкретный момент, в эту секунду, на этом месте и рядом с этим человеком я абсолютно счастлива, и вставать, ловить дурацкий букет и снова попадать в поле зрения одержимого тамады мне не хочется

 Руку Егора отпускать не хочется. 

 — Не-а. 

 — Не хочешь замуж? — Егор игриво дергает меня за локон, выбившийся из прически. 

 — Рановато как-то, — замечаю я, а затем фыркаю, — к тому же, это скорее от тебя зависит, так что можешь сам идти и ловить букет, если так хочешь. 

 Егор замирает, замирает его рука на моих волосах и его дыхание у виска. Я замираю тоже, осознав, что только что сказала. Чертово шампанское, от которого развозит так, то и незаметно. Чертовы свадьбы с их противно-розовой атмосферой. 

 — Буду благодарна, если сделаешь вид, что этого не слышал, — осторожно произношу я, не глядя на мужчину. 

 Тот молчит. Молчит невыносимо долго — настолько, что я уже держу наготове очередную несмешную шутку, призванную свести неловкость на нет. 

 — Буду благодарен, если пойдешь и поймаешь чертов букет наконец-то, Макарова, — спустя мини-вечность отвечает Егор, смешно фыркая, — для начала.

 И я иду, чувствуя, как на губах расплывается идиотская улыбка. Букет я феерически проебываю - его автоматически ловит Алиса, потому что у Ан прицел сбит, и вместо кучи потенциальных невест она чуть не попадает в столик с шампанским, где Алиса и Вовка прячутся. Несколько секунд они оба ошеломленно и почти испуганно на букет смотрят, а потом синхронно выдыхают:

— Ну не-е-ет... Егор подходит ко мне сзади и кладет подбородок на мою макушку, окончательно разрушая прическу. 

 — Даже так. Так кого ты хочешь — племянника или племянницу? — я не вижу лица мужчины, но он, судя по всему, улыбается. 

 — Я хочу съехать, — тихонько стону я, — судя по всему, чем скорее, тем лучше. 

 — Так съезжай, — невозмутимо заявляют мне сверху, — ключ от моей квартиры у тебя уже есть. Я тихонько фыркаю, и пытаясь безуспешно скрыть улыбку. В этот конкретный момент, в эту секунду, на этом месте и рядом с этим человеком я абсолютно счастлива. И оно того однозначно... 

 — На этом заканчивается история о том, как Майя Макарова получила пятерку за экзамен по основам археологии, — комментирует проходящая мимо Ан, напрочь разбивая романтичность момента.

 — И начинается история о том, как Анна Шереметьева-Попова просто получила, — спокойно отвечает Егор, приобнимая меня. Я закрываю глаза. 

  И оно того однозначно стоило.