Основы эротических раскопок
— Выпей водички. Чего же ты так разволновалась? Ну, подумаешь, увезли... Меня вот тоже часто на скорой возят, — бабушка, которую, как оказалось, звали Зинаидой Михайловной, подошла ко мне со стаканом с водой. От воды сильно пахло лекарствами.
Я судорожно вдохнула, сдерживая подступающий к горлу комок, и благодарно кивнула.
— Алло, здравствуйте. Скажите, к вам за последние пару часов Соколов Егор Алексеевич поступал? — голос дрожит, и немудрено — это уже пятая больница, в которую я звоню.
— Секунду, — эти секунды, черт подери, тянутся, как патока. Я беру стакан с водой. Что там? Валерианка, пустырник, корвалол? Залпом выпив воняющую лекарством воду, я закрыла глаза. Паника заполняла меня до краев
— нет, не поступал.
— Спасибо, извините, — отключаюсь.
Облегчение пополам с испугом. Ужасное сочетание.
— Ничего? — Зинаида Михайловна присела рядом, ободряюще похлопывая меня по плечу.
От этого похлопывания стало только хуже. На глазах медленно закипали слезы. Я сидела в пропахшей лекарствами и чем-то, наверное, до жути аппетитным, уже больше получаса. За это время страх внутри меня достиг точки кипения. Зинаида Михайловна рассказала, что скорая подъехала к дому приблизительно в четыре часа. Врачи в квартире номер сорок два пробыли всего пару минут.
Бабушка видела, как Егора сажали в машину, и ничего более конкретного сказать мне не могла. Машина уехала помпезно — с сиреной и мигалками. Зинаида Михайловна говорит что-то на периферии, рассказывая о том, что Егор въехал где-то полгода как, не шумит, помогает выносить мусор и вообще отличный молодой человек, еще и преподаватель.
Я пропускаю все это мимо ушей, набирая один за другим номера больниц и поликлиник.
— Майя, не переживай так сильно, — женщина покачала головой, — на тебе лица нет. Еще немного, и врача придется вызывать тебе. Подумаешь, увезли в больницу, да мало ли, что могло случиться? Может, он болеет...
— Вы не понимаете, — я едва слышно всхлипнула. Утешения в таких случаях действуют хуже всего — только освобождают тревогу, рвущуюся наружу, — еще утром с ним все хорошо было, а сейчас... сейчас телефон отключен...
Мотаю головой из стороны в сторону, замолкаю и кусаю губы, чтобы позорно не расплакаться прямо на диванчике, покрытом ажурными салфетками. Да что же такое, в самом-то деле — мало ли, что с ним произошло. Порезался, ногу подвернул... Стоп. Это не помогает, не помогает. Нужно успокоиться. Вдох, выдох — только панической атаки на диване у непонятной бабушки мне не хватало.
— Да что ж такое, — Зинаида Михайловна всплеснула руками, — деточка, успокойся.
Легко сказать. В голове мелькают тысячи самых ужасных сценариев, и каждый из них вгоняет меня в панику еще больше. Так страшно мне не было давно — неизвестность убивает сильнее даже самых ужасных новостей. Узнать бы хоть что-то, хоть как-то. Если с ним все в порядке, я... Нет, так дело не пойдет. Я не могу просто сидеть, ждать, мучиться и уничтожать запасы успокоительного одинокой пенсионерки.
— Спасибо, теть Зин, я пойду, — голос дрожит, но так лучше, чем плакать, — поеду, наверное, в ближайшую больницу, спрошу еще раз.
— Да куда же ты поедешь? — Зинаида Михайловна снова хлопает ладонями по коленям, — В таком состоянии...
— Да хоть куда-то, — натягиваю куртку, пытаюсь застегнуть молнию.
Пальцы дрожат, как у алкоголика с десятилетним стажем, и я просто запахиваю куртку на груди. Зинаида Михайловна встает вслед за мной с крайне обеспокоенным выражением лица, но я уже двигаюсь в сторону прихожей, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег.
— Майя, постой... Натягиваю ботинки, не зашнуровывая их. Бросаю какие-то общие фразы Зинаиде Михайловне, дергаю на себя ручку двери. Дверь Егора все так же закрыта.
— Майя, да посиди еще полчаса, может, вернется, — Зинаида Михайловна вышла за мной, но я остановила её жестом дрожащей руки.
— Не могу, теть Зин, не могу уже сидеть. Я пойду...
— И куда же ты пойдешь, позволь спросить? Не сразу понимаю, что голос доносится со стороны ступенек. Тетя Зина ориентируется первой, выглядывая из-за моего плеча и фыркая:
— Вот видишь, нашлась твоя пропажа. А ты переживала — вот, гляди, цел и невредим твой драгоценный Егор Алексеевич.
Разворачиваюсь, словно во сне, находя взглядом Егора. Он стоит на лестнице, похоже, полностью невредимый — разве что немного потрепанный. Стоит и смотрит на меня, растерянно улыбаясь.
— Макарова, а ты что тут делаешь? — устало и тепло спрашивает Соколов, поднимаясь на площадку и подходя к нам.
Убила бы.
***
Я сижу на шатающейся табуреточке в коридоре квартиры Егора, пока за дверью он вполголоса что-то объясняет тете Зине. Егор буквально затолкнул меня в квартиру, бросив короткое
«Все хорошо, подожди меня» и скользнув по мне обеспокоенным взглядом.
Еще бы, сейчас я и сама не знала, плакать мне или смеяться из-за того, что произошло, поэтому просто сняла куртку, расшнуровала ботинки и села на табуретку в прихожей. Как оказалось, точнее, как подслушалось из разговора Соколова и тети Зины, их соседу по лестничной площадке днем стало плохо. Все, что он успел сделать, прежде чем отключиться — постучать в дверь Егора. Вот и все. Егор был в полном порядке. Вот теперь мне стало по-настоящему стыдно перед тетей Зиной, которая как раз сейчас говорила обо мне.
— Вы уж проследите за своей студенткой, — причитала женщина, да так громко, что её, скорее всего, слышал весь подъезд, — такая впечатлительная девушка, ужас... Чуть не расплакалась, когда услышала, что вы на скорой уехали. Что самое главное
— я ей говорю, чтобы она успокоилась, но нет — сидит, дрожит, и валерьянкой её поила, и...
— Извините за беспокойство, теть Зин, — голос Егора звучит обеспокоенно-насмешливо, — Майя у меня очень проблемная. Пойду уже, буду приводить в чувство. Боже, как же я рада, что с ним все в порядке.
Как Егор собирался приводить меня в чувство, я пока не знала, но чувствовала себя отвратительно. Надо же было так перепугаться и перепугать бедную тетю Зину, а с Егором же в итоге все в порядке. Вот же идиотка... Дверь заскрипела, открываясь и впуская в квартиру Соколова. Я сжалась на табуретке, не в состоянии что-то сказать и как-то пошутить, чтобы разрядить атмосферу. Облегчение понемногу перекрывало жуткий противный страх. Мужчина закрыл дверь, подошел ко мне и опустился на корточки, заглядывая в мои испуганные и усталые покрасневшие глаза.
— Макарова, ну как ты так? — мягко произнес он, поднимая руку и касаясь моей щеки.
Я прикрыла глаза, пытаясь изо всех сил сдержаться. Сдержаться не получилось, и непонятно откуда взявшиеся три теплые капли одна за другой упали на мои сжатые в кулаки руки.
— Эй, Майя, — теперь в голосе Егора звучало самое настоящее волнение, — Майя, все же хорошо. Я в порядке.
— Знаю, — прошептала я, судорожно вытирая выступающие слезы, — просто... Я очень сильно волновалась, Егор. Твой телефон, тетя Зина и... Еще один всхлип. Снова и снова.
Ну вот, истерику спрятать все же не получилось. Я сидела на чертовой шатающейся во все стороны табуретке, глотая слезы и не понимая, почему я вообще плачу, если все действительно хорошо. Почему дрожат руки, почему так хочется разрыдаться в голос? Егор тяжело и емко вздыхает, сжимает мою замерзшую почему-то руку и молча притягивает меня к себе, чуть не сбросив попутно с этой треклятой табуретки. А я, все так же легко всхлипывая, утыкаюсь ему в плечо — и обычная себе фигура Соколова кажется мне дохрена монументальной и вообще...
— Я так волновалась, — выдыхаю жарко-влажно-испуганное ему в шею, — очень сильно.
— Да куда же я от тебя денусь? — улыбается, ероша волосы и обнимая еще крепче.
— А что бы я без тебя делала? — шепчу я судорожно и тихо, сжимая пальцами его колючий вязаный свитер, — Вот скажи, что?
И сейчас, сидя на полу в его холостяцкой прихожей и изо всех сил прижимая к себе, я наконец-то понимаю, что действительно без него ничего бы и не поделала. И сидела бы у тети Зины до посинения, попивая валерианку, обзванивая больницы и проверяя, не у них ли, случайно, Соколов Егор Алексеевич.
— Не знаю, — Егор больше не улыбается, чуть отстраняясь и глядя на меня по-особому изучающе какими-то потемневшими глазами
— А что ты делаешь со мной, Макарова?
И что-то в этой фразе звучит такое устало-доброе, теплое, такое волнующее и волнующееся, что мне вдруг невероятно хочется потянуться к нему и поцеловать в обветренные горячие губы. Что я и делаю, посылая к чертям собачьим шатающуюся табуретку, его удивленный взгляд и собственное чувство меры. Егор скользит пальцами по моему лицу, отбрасывая в сторону мешающие волосы и удерживая меня от тотального, бесконтрольного падения в то, куда упасть мне очень хочется.
Он целует меня в ответ, осторожно пробуя на вкус кристаллики соли, оставшиеся на моих губах. Воздуха решительно не хватает, потому что мы слишком, Господи, слишком близко, чтобы мизерного кусочка кислорода между нами хватило хотя бы на пару вздохов.
— Примерно это? — чуть отстраняясь, я поднимаю на Егора испытывающий взгляд и сталкиваюсь с его глазами — темными и какими-то до жути удивленными. Он тяжело дышит — и я, как оказывается, тоже.
— В точку, — Егор уже сам мучительно медленно склоняется надо мной, опуская взгляд. Его глаза гипнотизируют, испытывают на прочность, и что-то мне подсказывает, что сегодня проверку я пройду.
— Тогда я продолжу, — как-то пьяно улыбаюсь, обвивая его шею руками и впиваясь в губы требовательным поцелуем, жадно проводя пальцами по его волосам, по спине, плечам, груди и чуть ниже. Егор замирает, выдыхая прямо мне в губы. Я замираю тоже. Пауза.
— Я не понимаю, на тебя валерианка, что ли, как на кошек действует? — шепчет Егор, дразняще поглаживая мою ключицу кончиками пальцев и заглядывая в глаза так серьезно и испытывающе.
«Ты серьезно?», «Ты правда на это пойдешь?», «Не делай того, о чем потом пожалеешь».
Напряжение растет. Я чувствую его в воздухе, и понимаю, что нужно сказать хоть что-то.
— Хочешь проверить? — слова срываются с губ прежде, чем я успеваю обдумать всю пошлость и дешевизну этой фразы. Соблазнительница из меня никакая, но я правда стараюсь — и Егор по достоинству оценивает старания, едва заметно улыбаясь.
— Ты даже не представляешь, насколько сильно, — мурлычет он, прижимая меня к себе и вставая.
Я теряю поверхность пола под ногами — умело огибая препятствия в виде табуреток и разбросанной обуви, Егор — о боже мой — несет меня на кровать. Простыни прохладные и приятные на ощупь. Егор берет на себя инициативу по умолчанию — оказываясь сверху, он выцеловывает мои губы до последней капли кислорода. Ощущение его теплых пальцев на коже куда-то пропадает. Останавливаю его руки за секунду до того, как он снимает с себя свитер.
— Не надо, — выдыхаю в раскрытые губы, — я хочу сама.
Егор хмыкает, улыбается мягко-иронично и позволяет мне снять с него дрожащими руками сначала свитер, а потом футболку. Скольжу пальцами по голой горячей коже. Крышу сносит капитально — особенно после того, как и мой пуловер оказывается где-то на полу, а горячие губы Егора — на бьющейся, как сумасшедшая, жилке на шее. Оставляет след поцелуев на коже — от шеи до ключиц, а потом рывком, почти грубо приподнимает меня и спускается ниже, ниже, ниже...
Щелкает застежка бюстгальтера, и тот практически мгновенно оказывается вне зоны досягаемости. От стен комнаты отражается первый стон, когда губы Егора добираются до моей груди. А за первым — второй, третий и четвертый, пока я не догадываюсь закусить губу и просто изогнуться ему навстречу, сгорая от стыда и позорной мысли о том, что я хочу еще, еще и еще. Пальцы зарываются в его волосы, и как только Егор дает мне передышку, снова целуя мои губы, я опускаю руки ниже и ниже, надеясь, что хотя бы сегодня его ремень расстегнется нормально. И он расстегивается. Попадаю мгновенно в плен взгляда Егора, который буквально не дает мне отвести глаза в сторону.
— Майя... — тянет он, и в этом «Майя» невысказанный вопрос о том, готова ли я и готовы ли мы переступить ту границу, которую сами же и установили, последнюю границу из возможных. Вместо ответа я тянусь к Егору и шепчу, касаясь губами шеи и чувствуя, как его ладони невесомо ложатся на мою обнаженную кожу:
— Я тебя люблю. Сделай это, пожалуйста.
Больше сомнений у Егора не остается, и он жадно целует меня, пока я силюсь хоть что-то сделать с этой дурацкой застежкой на его штанах. Чертова, блять, застежка. Да уж, в фильмах для взрослых, из которых я черпала опыт ранее, о таком ни слова. У Егора все получается гораздо проще — спустя пару секунд я избавляюсь от всего лишнего, теперь лежа под ним в одном белье. И от этого ощущения обнаженности, и от его взгляда — такого темного и такого теплого — как-то очень хорошо и приятно, и совсем не страшно.
— Не бойся, — шепот где-то над ухом рождает мурашки на коже, — все будет хорошо.
— Я знаю, — почти беззаботно отвечаю я, касаясь губами его груди и расстегивая-таки его идиотские штаны.
Прикусывая кожу на моей шее, Егор проникает пальцами прямо под мое белье — и даже чуть глубже. Вначале касается осторожно, будто бы боясь причинить мне неудобства, а затем чуть уверенней — круговыми движениями, мучительно медленно. Я задыхаюсь. Когда его палец оказывается внутри, мне приходится прикладывать неимоверные усилия, чтобы не застонать снова. В любом случае не стонать не получается, потому что Егор двигается быстро и резко, так, что мне приходится впиваться ногтями в его обнаженную спину. Я прячу стон-всхлип, выдыхая куда-то ему в грудь, и он, не останавливаясь, шепчет:
— Не сдерживайся. И я, черт подери, сдерживаться тут же перестаю, а он срывает стон за стоном с моих искусанных губ, что-то шепча. Тянусь к нему, чтобы помочь освободиться наконец-то от белья, но он останавливает меня, прикусывая мою губу:
— Сегодня я сам. И, наверное, это к лучшему, потому что когда что-то твердое и горячее упирается в мое бедро, я даже на секунду пугаюсь. Откуда-то взялся презерватив, который Егор вполне себе профессионально надевает, вызывая у меня, несмотря на ситуацию, скептическую усмешку. Губы Егора мягко касаются моей щеки. Он снова проникает внутрь меня двумя пальцами, заставляя втянуть воздух сквозь стиснутые зубы, и шепчет так развязно-страстно на ухо, что я прямо сейчас готова кончить:
— Расслабься. Будет немного больно, но только первые пару секунд. Доверься мне. Поднимаю лицо ему навстречу. Смотрит на меня, изучает, проверяет, готова ли я.
— Давай, — шепчу, зажмурив глаза.
— Смотри на меня, — Егор вздергивает мой подбородок требовательно, притягивая меня к себе, — смотри мне в глаза. Все будет хорошо.
И я подчиняюсь, чувствуя, как он входит в меня с тихим горловым стоном. Действительно больно — острые иголочки на секунду практически ослепляют, заставляя испуганно всхлипнуть — и Егор замирает, тяжело дыша и давая возможность привыкнуть к ощущению наполненности внутри. А затем начинает двигаться. Сначала медленно, но уверенно, тяжело дыша, и я ловлю себя на мысли о том, что это чувство как-то ни с чем и не сравнить. Одновременно больно и приятно — и уже спустя несколько секунд я изгибаюсь навстречу Егору, выдыхаю ему в губы какие-то нелепые признания, чувствуя, как его низкий, непривычно громкий стон смешивается с моим. Ускоряясь, Егор входит в меня все глубже и глубже — и в какой-то момент я понимаю, что наши стоны, наверное, слышны даже тете Зине через две квартиры. Спустя несколько мучительных минут в глазах темнеет, и Егор низко рычит в мои губы, срывая с них последний и самый громкий стон. Егор заканчивает, прижимая к смятой простыни мои руки. Я подаюсь ему навстречу и наши пальцы переплетаются в последние секунды. Несмело улыбаюсь, чувствуя непонятную дрожь в ногах, шум в ушах и дурацкую легкость в теле. Вот это да, вот это неожиданность. Егор шумно дышит в волосы, молча поглаживая большим пальцем мое плечо. Говорить, собственно, ничего не хочется, да и не нужно. Кажется, что любое слово разобьет хрупкую, такую идеальную тишину.
— Спасибо, — шепчу спустя полминуты, чуть приподнимаясь и целуя Егора в щеку. Тот автоматически обнимает меня, прижимает к себе, зарывается носом в волосы и смешно фыркает.
— Нужно почаще кататься на скорой, если это вызывает у тебя такие всплески эмоций, — Егор улыбается и касается губами моего виска. От этого родного и домашнего жеста становится очень даже хорошо на душе, и я улыбаюсь в ответ, хотя шутка совершенно не смешная.
— Попробуй только, — кладу голову ему на грудь. Ну, а что, на односпальной кровати-то особо не разгуляешься. Сердце Егора бьется мерно и спокойно, и я тоже пытаюсь дышать глубоко, и как только пульс успокаивается, меня накрывает приятная усталость. Неплохо так к тете Зине зашла.
***
Как оказалось, Егор Алексеевич Соколов обладает невероятной сверхспособностью — он умеет засыпать где угодно и когда угодно. Именно об этом я думала, ютясь на узкой и жесткой односпальной кровати и наблюдая за тем, как спускается на землю зимняя ночь. То-то Егор так любит ночевать у нас с Вовкой — матрасы у нас помягче будут. Уснуть не получалось — да и как тут уснешь? Тело как-то непривычно ныло после произошедшего, а в голове одна мысль лениво обгоняла другую, складываясь в хор, орущий
«Ты только что переспала с Соколовым! Ну и что теперь будешь делать?», «Ну и как до этого дошло, если не прошло даже месяца с начала ваших отношений?». «Ну и как оно?»
Почему-то этот факт никакого возмущения во мне не вызывал. Половина тела жутко затекла, а вторая все еще болела, поэтому я попыталась выбраться из железно-сонных объятий Егора. Естественно, получилось только хуже — в итоге полусонный Соколов абсолютно целиком заграбастал меня. Спустя пять минут осторожных попыток выбраться я все же оказалась вне зоны досягаемости цепких рук преподавателя. И как только я с чистой совестью собралась отправиться в душ...
— Почему ты никогда не спишь со мной рядом? — сонный, но вполне четкий голос догнал меня в дверях. Я медленно повернулась. Егор лежал на кровати, глядя на меня внимательно и цепко.
— Разбудила? Извини, — я улыбнулась, возвращаясь и садясь рядом с парнем. Егор сонно хмыкнул, приподнимаясь на локтях:
— Так почему? Ты ведь постоянно уходишь или ворочаешься до утра.
Я только вздохнула, переводя на Егора взгляд усталых глаз:
— Не могу засыпать, если кто-то рядом. С детства как-то не сложилось, я очень чутко сплю, — пришлось улыбнуться, словно бы извиняясь перед Егором непонятно за что. Хотя понятно все же — вон как смотрит испытывающе.
— Это придется исправить позже, — Егор сонно улыбнулся, вставая и заворачиваясь в одеяло, — потому что на диван я тебя спать уж точно больше отпускать не буду, свет моих очей.
***
Решено было на ночь отправиться домой ко мне — Егор справедливо рассудил, что если я останусь еще ненадолго, то не выберусь из его берлоги и вовсе, а вся подготовка к экзаменам пойдет коту под хвост. Расчесывая запутанные после душа волосы, я сосредоточенно вглядывалась в собственное отражение. Егор сновал позади, что-то бурча о том, что я снова куда-то засунула полотенца и вообще свои порядки устанавливаю по всей площади его и так небольшой квартиры.
— Снова вся шея в засосах, — буркнула я, поймав в зеркале очередной довольно-ехидный взгляд, который так и кричал об абсолютном отсутствии у преподавателя чувства совести.
— Хватит ворчать, свет моих очей. Мне нужна та рубашка, которая на тебе, — хмыкнул Егор, проходя мимо меня и ероша мои только что уложенные волосы, — забрала единственную приличную.
— Мне она все равно идет гораздо больше, чем тебе, — я закатала рукава, улыбаясь и глядя на Егора в отражении зеркала. Тот хмыкнул, подходя и со вздохом кладя подбородок на мою макушку.
— Не спорю. Кстати, я забыл кое-что, — Егор, не прерывая объятий, достал что-то с боковой полки, — Протяни руки.
В мою раскрытую ладонь упало что-то прохладное, маленькое и тяжелое. Я широко распахнула глаза, переводя взгляд с ладони на улыбающегося Егора.
— Это ключ? — прошептала я, сжимая предмет в руке, — Ключ от твоей квартиры?
Егор уверенно улыбнулся, проводя рукой по моим волосам, но в глубине его глаз затаилась странная опаска. Да что там — мои собственные ноги стали словно бы ватными. Я сжала ключ в руке, чувствуя, как острый край впивается в ладонь. Не сон. Вообще не сон.
— Егор, ты уверен? — я подняла на парня вопросительный взгляд. Тот уязвленно пожал плечами:
— Я же не переехать тебе предлагаю, в самом деле. Просто хочу, чтобы он побыл немного у тебя, — взгляд Егора потеплел на долю секунды, — вдруг в следующий раз тети Зины дома не окажется. А теперь, пожалуйста, освободи ванную, если вдруг не хочешь принять душ вместе со мной.
— Надо же было испортить момент, — я хмыкнула, вставая и на ватных ногах выходя в коридор. Дверь за мной закрылась, и Егор пропел с той стороны:
— Ну, я обязан был попробовать.
Я хмыкнула. Ключ был приятно тяжелым, и на секунду я прижала его к губам, закрыв глаза. Видел бы меня Егор — без шуток бы не обошлось. Но иногда все же лучше, чтобы никто ничего не видел.