Свет неона, тень любви.

«Мы не выбираем, кто станет нам близким. Просто однажды кто-то говорит: "Привет", — и ты уже не тот.»

— Куралай

Как всё началось

2007 год.

Я познакомилась с Дани, когда мне было всего шесть лет. Это был мой первый день в новой семье. Меня только удочерили, и всё казалось чужим: люди, дом, даже воздух. В груди жгло от тревоги, в голове — шум, как от бурного моря. Я не знала, как быть. Не знала, как стать чьей-то дочерью.

Вечером, когда мы сели за стол, всё пошло не так. Бабушка — мама моего приёмного отца — начала говорить обо мне вслух. Слова были грубыми, колкими, будто ножами. Я не понимала всего, но чувствовала, что речь обо мне, и что — ничего доброго. Папа пытался её остановить, но спор только разгорался. Я встала молча, не проронив ни слова, и вышла на улицу.

С собой я прихватила лишь дневник — единственное, что было моим. Села прямо на траву у дороги, перед нашим новым домом. Писала. Просто чтобы не плакать.

И вдруг рядом со мной появилась она. Маленькая девочка, примерно моего возраста. Большие глаза, красные щёки, дыхание сбивчивое — будто только что бежала.

— Можно я посижу здесь, рядом с тобой? — спросила она, заглядывая в глаза.

Я кивнула. И всё. С этого простого «можно?» началась самая настоящая дружба.

С первого дня я не скрывала от неё ничего. Мы делились всем — даже тишиной. Мы росли вместе, были друг другу как сёстры: не по крови, а по сердцу. Поддерживали друг друга, даже когда весь мир был против. Даже если были неправы — всё равно поддерживали.

Прошло восемнадцать лет.

И ничего не изменилось.

Мы с Дани всё ещё вместе. Всё ещё делим одну реальность. Всё ещё держимся за руки, как когда-то в детстве — в первый день новой жизни, где было страшно, одиноко... но уже не совсем.

Потому что с того дня я больше не была одна.
У меня появилась сестра.

Мальдивы. Фаиз. Солнце и соль.

         2011 год

Мне было десять, когда мы с приёмными родителями поехали в путешествие на Мальдивы. Полгода на островах, среди пальм, солнца и солёных волн — казалось, что это каникулы длиною в сказку. Но даже среди рая я чувствовала одиночество. Родители были рядом, но всё равно... что-то во мне оставалось настороженным, как будто я всегда помнила, что всё это — временно.

В один из вечеров я вышла к океану одна. Был отлив, вода откатывалась далеко, оставляя на песке зеркальную гладь, в которой отражалось небо. Я села у берега, рисуя пальцем круги на мокром песке. И вдруг кто-то плеснул на меня водой.

— Эй, осторожнее! — я вскочила.

Передо мной стоял мальчик. Чуть старше меня. Загорелый, с чёрными глазами и лукавой улыбкой. Волосы мокрые, в руках — доска для серфинга.

— Ты всегда такая серьёзная? — спросил он, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть моё лицо.
— А ты всегда такой наглый? — парировала я.

Он рассмеялся. Этот смех остался в памяти надолго — свободный, как ветер. И с этого началось наше знакомство.

Фаиз. Так его звали. Он был местным, жил на соседнем острове, но часто приходил на этот пляж — кататься на волнах, играть с туристами, просто дышать морем. Он знал океан, как другие дети знают свои дворы.

Мы проводили почти каждый день вместе. Он учил меня ловить крабов, стоять на доске, прыгать с пирса. Мы играли, разговаривали до заката, делились секретами, которых у детей всегда слишком много. Он стал моим другом. Тем, рядом с кем не нужно было быть кем-то. Я могла быть собой.

Иногда мы просто молчали, глядя на горизонт. И это молчание было лучше любых слов.

Прошло столько лет с тех мальдивских дней. Почти четырнадцать лет. Последний раз я его видела на похоронах родителей. И вот теперь — он снова рядом. На открытии моего ресторана. В зале, полном гостей, я увидела его — взрослого, высокого, с теми же глазами, в которых отражался океан. Я узнала его сразу, хоть он и изменился.

Фаиз всё такой же. Спокойный, надёжный, немного молчаливый. Сдержанный снаружи, но в глазах всё тот же мальчик с пирса.

И когда он обнял меня, а потом по-дружески поцеловал в щёку — я поняла: время не стёрло ничего. Просто мы выросли.

2019 год. Знакомство Дани и Фаиза.

Я познакомила Дани с Фаизом в день своего восемнадцатилетия. Это был важный для меня вечер — я пригласила всех близких друзей, заказала небольшой ресторан и просто хотела, чтобы рядом были те, кого я любила. Среди приглашённых был и Фаиз.

Я много рассказывала о нём Дани. Она знала, что он для меня значит, как он поддерживал меня, как писал мне письма. Она видела его фотографии, слушала мои истории и всегда улыбалась, говоря:
— Он правда хороший. Он милый.

Но в тот вечер — 20 апреля 2019 года — она впервые увидела его вживую. Он опоздал, как всегда, с большой охапкой роз. Когда он вошёл, в зале стало как-то тише. Высокий, смуглый, с густыми бровями и тёмными глазами, он притягивал взгляд. Я поднялась ему навстречу, и он, улыбаясь, протянул мне букет.
— С днём рождения, Куралай, — сказал он, целуя меня в щёку. Тепло. По-дружески.

Я хотела познакомить их. Но Дани опередила меня. Она протянула ему руку и тихо сказала, глядя прямо в глаза:
— Дани. Подруга Куралай.

А он... он смотрел на неё немного дольше, чем обычно смотрят при приветствии. Как будто сразу что-то почувствовал.
— Фаиз, — произнёс он, с лёгкой улыбкой. И пожал её руку — чуть дольше, чуть внимательнее, чем это было принято.

С того самого взгляда между ними что-то появилось. Я это почувствовала первой. Что-то невысказанное, тонкое — как если бы они уже знали друг друга раньше, просто забыли.

Потом Фаиз остался в Казахстане почти на месяц. За это время они с Дани сблизились. Не как друзья. Не как случайные знакомые. Они будто всегда были вместе. Шутили вместе, смотрели друг на друга как-то особенно. Понимали с полуслова — а иногда даже без слов.

Но момент, который всё изменил, произошёл в один из его последних дней здесь — 23 мая.

У Дани был навязчивый ухажёр, которого она терпеть не могла. Он присылал ей цветы, письма, открытки — всё безответно. И в тот день она позвала нас в кафе «FARM»в Алмате. Мы с Фаизом выехали чуть позже.

Когда подъехали, я увидела, как какой-то парень стоит рядом с Дани. Он что-то говорил ей, вручил цветы — а она отодвинулась. Вдруг он схватил её за запястье, сжал.
— Отпусти! — крикнула она. — Мне больно!

Фаиз, услышав её голос, не раздумывая выскочил из машины. Подошёл к нему и, не говоря ни слова, схватил парня за ворот и одним ударом отправил на землю.
— Если ещё раз прикоснёшься к ней — клянусь, не пожалеешь, — сказал он, глядя сверху вниз.

А потом обернулся к Дани, взял её за руку и крепко прижал к себе. Она стояла, не отрывая от него взгляда.
В её глазах был шок. И благодарность. И... любовь.

С того дня она поняла. А он — тоже. Но никто из них не решился сделать шаг. Они боятся испортить то, что уже есть. Боятся, что, если пойдут дальше, всё может развалиться. А между тем — продолжают быть рядом, молча, каждый влюблённый по-своему.
До сих пор.

2008 год. Нам было по десять.

Это случилось в начале осени, когда листья ещё не осыпались с деревьев, но в воздухе уже чувствовалась резкость. Я играл в футбол на школьном поле, когда за забором услышал крики. Обернулся — у стены стояли трое парней, и один из них пинал мальчишку, лежащего на земле.

— Ты чё, мелкий, совсем страх потерял? — рычал один из них. — Думаешь, раз твой батя богаче всех, тебе всё можно?

— А то, что ты выбивал деньги у младших, — это нормально? — выплюнул в ответ тот, кого били.

Парень не выдержал и со злостью ударил его ещё раз, повалив окончательно.

Я сжал мяч в руках.

— Эй, вы что творите?! — крикнул я, приближаясь.

Один из них, самый крупный, обернулся с перекошенным лицом:

— Не твоё дело, щенок. Проваливай, пока сам цел.

— Нет, — выдохнул я и, не думая, бросился вперёд.

Мы были младше на четыре года, но в тот момент мне было всё равно. Я дрался, как мог. По-настоящему. По-детски злой и по-настоящему отчаянный.

Через минуту нас уже били вдвоём. И меня, и того мальчика.

Кто-то заметил потасовку из окна. Через пятнадцать минут мы уже сидели в кабинете директора — в ссадинах, с разбитыми губами, с синими глазами. Рядом с нами сидели те трое, которых позже отстранят. Родители кричали за дверью, а мы молчали.

Он сидел рядом. Красное пятно на щеке, губа лопнута. Но вдруг хмыкнул.
Я взглянул на него и тоже невольно усмехнулся.
А потом мы начали смеяться. Сквозь боль. Сквозь кровь.

— Как тебя зовут? — спросил он, вытирая подбородок.

— Алан. А ты?

— Дэн, — ответил он и протянул руку.

Мы пожали друг другу руки, будто уже тогда поняли — с этого дня мы неразделимы.

С тех пор мы были вечно вместе. Всегда попадали в драки, всегда вместе вызывались к директору, вместе отстранялись от уроков.

Но при этом — мы были лучшими.
Потому что именно мы вдвоём держали на плаву школьную баскетбольную команду.
Нас не любили учителя, но у нас был свой мир — мир, где друг за друга стояли до последнего.
И в этом мире никто не был сильнее, чем Алан и Дэн.

2009 год. Мне было одиннадцать.

Тот день был на удивление тихим. Отец сидел на веранде с газетой, мама что-то готовила на кухне. Я вернулся с тренировки — в руках баскетбольный мяч, в голове — победа над старшеклассниками.

Я уже хотел зайти домой, как услышал, что кто-то подъехал к нашему дому. Медленно, будто с нерешительностью. Это была чёрная машина социального центра. Из неё вышла женщина в очках и... мальчик.

Он был худенький, с большими глазами, полными немого ужаса. Волосы спутаны, одежда помята. Он держал в руках плюшевого мишку, обняв его так, словно тот был единственным, что у него осталось. И, вероятно, это было так.

Я стоял на крыльце и смотрел на него.

— Алан, иди сюда, — позвал отец.

Я подошёл ближе. Женщина кивнула, передала отцу какие-то бумаги. И всё. Через пару минут машина уехала, оставив мальчика на нашей веранде. Его звали Алекс. Ему было семь.

Алекс был сыном лучшего друга моего отца.
Мужчины дружили с детства — прошли школу, армию, взрослую жизнь бок о бок. Их связывала братская верность, та, что не требует слов.

Потом я узнал, что неделю назад он попал в аварию, в которой погибли оба его родителя. Лобовое столкновение с грузовиком. Машина перевернулась несколько раз, вспыхнула.
Единственный, кто выжил, — он. Его вытащили прохожие из заднего сиденья, когда пожар ещё не успел добраться до салона.

Алекс провёл неделю в больнице — без слов, без слёз. Потом — в приюте. И только отец решил взять его к нам, не спросив у меня ничего, просто сказав:

— Он теперь с нами. Он наш.

Я не понимал тогда, что это значит. Не понимал, что теперь в моём доме будет жить ещё один ребёнок, потерявший всё. Я просто смотрел на него, а он — на меня. Молча.

Первые недели он не разговаривал. Просто сидел с мишкой в обнимку. Спал с ним. Ел с ним. Даже мыл. Иногда, ночью, я слышал, как он всхлипывает. Но плакал он беззвучно. Наверное, боялся, что, если даст волю слезам, уже не остановится.

Папа был с ним рядом. Всегда. Он учил его заново — как доверять, как держать ложку, как не бояться темноты. Мама гладила ему волосы, читала книги, кормила с ложки, когда он не мог есть. И я... я постепенно начал видеть, как этот мальчик открывается. Как его взгляд становится живым.

Он стал моим братом.

Не сразу.
Не вдруг.
Но однажды он просто подошёл и, стоя в дверях моей комнаты, сказал:

— Можно я с тобой поиграю?

С тех пор мы были вдвоём. Как-то неотрывно.
Он стал частью моей жизни, моей семьи.
Папа любил нас одинаково. Не делил на "своего" и "приёмного". Мы оба были его сыновьями.

Алекс рос в любви. Несмотря на свою рану — он был добрым, внимательным, даже мягким. Он умел чувствовать чужую боль — как никто другой.

И иногда, когда мы ссорились, он не кричал, не злился — просто уходил.
Потом подходил и говорил:

— Прости. Ты для меня — всё, что у меня есть.

Он вырос таким. Человеком, который прошёл через ад, но остался светлым.

Мы росли вместе. И я стал его защитой. А он — моей совестью.

Иногда мне казалось, что он помнит боль, но не говорит о ней, чтобы не ранить других. Он был добрым, терпеливым, тихим. Глубоким.
И даже спустя годы, когда он впервые назвал меня:

— Братик...

Я почувствовал, как в сердце что-то встало на своё место.

И я всегда знал: если кто и может быть моим настоящим братом — это он.