агония[V.Tsygankov]

Напряжение в грузовике Вити убивает меня. 

Оно настолько сильное, что можно разрезать воздух ножом и унести с собой кусочек.

Рони тихо сидит в кузове, набирая текст в своем телефоне. А она никогда не бываеттихой.

 Витя — огромное, бушующее жаркое пламя рядом со мной. 

А я... я сгораю под его жаром. 

Он зол. Нет, он в ярости. 

Он не сказал ни слова в подтверждение этого. Он ничего не произнес с тех пор, как мыпокинули стадион, кроме того, что рявкнул на меня, что мы уходим, но, честно говоря, этомогло быть направлено и на Рони. 

И я собираюсь сделать не очень удачный выстрел в темноте и сказать, что он злится из-за того, что я сказала Даня. 

И я понимаю. Конечно, я не собиралась говорить Дане, что мы с Витей вместе. Но мне не нужно было вести себя, как свихнувшейся дуре. Я проиграла все так, чтобы это звучалосмехотворно — мысль о том, что мы вместе. В каком-то смысле так оно и есть, ну потомучто, что такой отличный парень, как он, может делать с такой неудачницей, как я? 

Но, судя по гневным флюидам, исходящим от Вити, он воспринял это совершеннонеправильно, и в этом только моя вина. 

Я плохо справилась с ситуацией, и я извинюсь, но не перед Рони. Потому что этонечестно по отношению к ней — заставлять ее чувствовать себя неловко, пока мы с Витей разбираемся в нашем дерьме, не то, чтобы, как я могу предположить, она чувствовала себясовсем уж комфортно сейчас. 

Я замечаю, что вместо того, чтобы заехать на паркинг под его домом, оностанавливается у тротуара. 

Мой растерянный взгляд переходит на него, но его глаза устремлены вперед. Челюстьгневно работает.

 — Я буду дома позже, — говорит он Рони.

 Она воспринимает это как знак к побегу и практически выпрыгивает из машины. Я даже завидую ей. Я бы тоже хотела сбежать.

 — Увидимся завтра, — говорит она мне, бросая на меня сочувствующий взгляд. 

— Пока. — Я улыбаюсь ей. 

Затем она уходит, вбегая в вестибюль здания, а Витя выруливает грузовик от обочины. 

— Куда мы едем? — неуверенно спрашиваю я его. 

Не получаю никакого ответа, только руки, крепче сжимающие руль, его челюсть каксталь.— Вить... — говорю я. 

— Я не могу сейчас с тобой разговаривать, — огрызается он.

 Господи.

 Он так зол. Я никогда раньше не видела его таким злым. Я видела его расстроенным ивзбешенным, но не на высшем уровне гнева.

 Я, честно говоря, не знаю, что делать или говорить.

 Поэтому, как маленький цыпленок, я ничего не говорю и молчу, чувствуя себяосужденной, идущей на казнь. 

Он поворачивает на улицу, ведущую к моему дому, и это отвечает на мой вопрос, кудаон меня везет.

 Я наполовину ожидаю, что он остановится и скажет мне выметаться из его машины,прежде чем уехать. Но он этого не делает. Он паркует свой грузовик возле моего дома,выключает двигатель и вылезает, не говоря ни слова. И я следую за ним. 

Мы идем к моей квартире в полной тишине. 

Я отпираю дверь, впуская нас обоих. 

Витя следует за мной в гостиную.

 Я сажусь на диван. Он остается стоять. Руки сложены на груди. 

— Прости, что вела себя как идиотка. Тот парень, Даня... он журналист, и я не...

 — Не хочешь, чтобы кто-то узнал о нас. А именно, твой отец. Да, я понял. 

Ну, если он это понял, тогда почему он так злится? 

— Я не должна была говорить то, что я... 

— Да, ты не должна была говорить все то дерьмо.

 — Я не знаю, почему сказала это. Я просто бредила. Но мне жаль. 

— Но ты сказала все это, Ари. 

Он все еще смотрит на меня немигающими, горящими карими глазами, поджариваяменя на месте. Руки по-прежнему сложены на груди. Челюсть сжата.

 — Ты все еще злишься... — выдавливаю я из себя.

 — Ни хрена я не злюсь. Вообще-то, я в ярости. Мне это надоело, Ари.

 Паника пронзает мою грудь. 

— Надоело, что? 

— Секреты. Ложь. Ты знаешь, как я к этому отношусь, но делал это ради тебя. Теперь, язакончил. Я сказал две недели. Сегодня две недели. Время вышло. Я больше не буду насскрывать.

 Черт, неужели уже прошло две недели? 

— Ты сказал несколько. Не две, — возражаю я. 

— Ты что, мать твою, издеваешься надо мной? — заорал он, напугав меня. Онразжимает руки у груди и проводит одной по волосам. — Я просто, блядь, не понимаю.Какого черта ты так боишься? Как ты думаешь, что сделает твой отец? Думаешь, он что,встанет между нами? Это чушь, и ты об этом знаешь. Я пошел на это, чтобы сделать тебясчастливой, но это? Это не делает счастливым меня. 

— Я не делаю тебя счастливым?

 Он смеется в пустоту. 

— Ты услышала хоть одно мое гребаное слово? Я сказал, что это не делает менясчастливым — то, что случилось на арене. Разговаривать с твоим отцом каждый чертов деньи притворяться, что я не встречаюсь с его дочерью, что я без ума от нее! Следить за каждойчертовой вещью, которую говорю в его присутствии, на случай, если я оговорюсь. Я не такойпарень, Ари. Я говорил тебе, я не люблю лжецов, и я отказываюсь быть одним из них длятебя. 

— Мне просто нужно больше времени... — Я пытаюсь встать, мои ноги дрожат. 

— На что больше времени? — кричит он, расстроенный. 

На тебя. Мне нужно больше времени с тобой... прежде чем ты поймешь, какую ошибку совершил, находясь со мной, и уйдешь. И тогда я снова останусь одна. 

Я смотрю на свои руки, глотая эти слова, боясь произнести их вслух. 

— Я ни хрена не понимаю. Я не понимаю тебя! Знаешь, что? Почему бы тебе просто непозвонить мне, когда ты разберешься со своим дерьмом? Потому что с меня хватит.

 Хватит. 

Мои глаза вспыхивают, моя грудь сжимается в панике, как раз вовремя, чтобы увидеть,как он выходит за дверь, захлопывая ее за собой.