Алая магия

Анила

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, если считать точно. Я считала. Каждый час, проведённый на севере, в снегах и пепле, отзывался во мне пустотой. Мы прочёсывали ущелья, растапливали лёд, переворачивали каждый камень, каждый сугроб, каждую горсть пепла. Рейнар был рядом. Селеста — рядом. Калис и Рен , выжившие после той бойни, водили нас по местам, где видели Вильяма в последний раз.

Ничего.

Мы нашли тела. Десятки тел. Солдаты, маги, ополченцы — те, кто принял бой и не вышел из него. Мы хоронили их в мерзлой земле, под завывание северного ветра. Я запоминала лица. Имена. Чтобы потом, когда всё закончится, рассказать о них. Чтобы они не исчезли бесследно.

Но Вильяма среди них не было.

Ни живого, ни мёртвого.

Он просто... исчез. Растворился в этой белой пустоте, как будто его никогда не существовало. Как будто он был сном, который я придумала себе, чтобы не чувствовать себя такой одинокой.

К концу второй недели даже Рейнар, всегда собранный и уверенный, выглядел измотанным. Селеста перестала улыбаться. Калис молчал часами, глядя в одну точку. Мия тоже была с нами ... Мия держалась лучше всех, но я видела, как дрожат её руки, когда она думает, что никто не смотрит.

Мы возвращались в Академию молча. Портал вынес нас на знакомую площадь, и я вдохнула воздух, который не пах пеплом. Впервые за две недели. Легче не стало.

Я не знала, что делать дальше. Искать? Где? Как? Умбры отступили — временно, как сказал король. До лета у нас была передышка. Но Вильяма это не возвращало. Он всё ещё был там, под снегом. Или где-то ещё. И я не знала, где.

Бессилие — вот что я чувствовала. Огромное, удушающее, как лавина. Я не могла ничего изменить. Не могла его найти. Не могла защитить. Вся моя сила, вся моя магия, все мои тренировки — бесполезны. Я была никем. Пустым местом, которое даже брата не смогло уберечь.

Я бросилась в тренировки, как в омут. С головой, без остатка, без мыслей.

Каждое утро я приходила в зал первой и уходила последней. Кристиан пытался меня остановить — говорил, что я загнала себя, что телу нужен отдых, что так нельзя. Я не слушала. Селеста приносила еду и молча оставляла на скамье. Я ела, не чувствуя вкуса, просто чтобы были силы. Рейнар... Рейнар просто был рядом. Иногда мы тренировались вместе, и в эти моменты я почти забывала о боли. Почти.

Но сегодня его не было.

Я пришла в зал раньше обычного — бессонница стала моей постоянной спутницей. Размялась, создала лёд, расколотила его, создала снова. Тело работало на автомате, а мысли... мысли были далеко. На севере. Под снегом. С Вильямом.

Когда мышцы начали гореть, а дыхание сбиваться, я остановилась. Прислонилась к стене, закрыла глаза, пытаясь отдышаться. В зале было тихо, только кровь стучала в ушах.

И вдруг — голоса. Из коридора. Приглушённые, но достаточно близко, чтобы разобрать слова.

Я узнала его голос сразу. Рейнар. Он говорил с кем-то — судя по интонации, с девушкой. Я не хотела подслушивать. Правда, не хотела. Но ноги сами понесли меня к двери, и я замерла у приоткрытой створки, не в силах отойти.

— ...ты же понимаешь, что это всё не по-настоящему? — говорил он, и его голос был лёгким, почти небрежным. — Отец заставил. Пророчество, долг, спасение мира — ты же знаешь, как это бывает.

Девушка что-то ответила — я не разобрала слов, только смех, тихий, переливчатый.

— Анила? — переспросил Рейнар, и я вздрогнула, услышав своё имя. — Она... как игрушка. Красивая, сильная, полезная. Но не более. Мне тошно находиться рядом с ней, если честно. Она думает, что я что-то чувствую, но это просто... долг. Отец сказал — я делаю.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Я прижалась спиной к холодной стене, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— После свадьбы, — продолжал он, — и после войны, когда всё закончится... мы с ней расстанемся. Это решено. Я не собираюсь тратить жизнь на ту, кого не люблю. А ты... — его голос стал мягче, теплее, — ты совсем другое дело. Ты красивая. Настоящая. С тобой легко.

Я услышала, как девушка снова засмеялась. Потом — звук шагов, ближе, и я, выглянув на секунду, увидела, как он обнимает её за плечи. Она была стройной, светловолосой, в дорогом платье. Я не знала её. Не хотела знать.

Они пошли по коридору, и их голоса затихли. А я осталась стоять, прижавшись к стене, не в силах пошевелиться.

В голове звенело. Его слова крутились, как заезженная пластинка. «Игрушка». «Тошно находиться рядом». «Никогда не любил». «После войны расстанемся».

Я не верила. Не могла поверить. Это не могло быть правдой. Не после всего, что мы прошли. Не после его признания на балконе. Не после того, как он держал меня, когда я кричала на севере. Не после того, как он обещал быть рядом.

«Это неправда. Это какая-то ошибка. Я ослышалась. Я не так поняла. Этого не может быть».

Я оттолкнулась от стены и побежала. Куда — не знаю. Просто прочь. Прочь от этого голоса, от этих слов, от этой боли, которая разрывала грудь изнутри.

Ноги сами принесли меня в библиотеку. Я знала, что здесь никого нет — старые фолианты, пыль, тишина. То, что мне было нужно. Я забилась в дальний угол, между высокими стеллажами, сползла по стене на пол и обхватила колени руками.

И только тогда позволила себе вдохнуть.

Я сидела на холодном полу библиотеки, прижавшись спиной к стеллажу, и не могла дышать. Воздух застревал где-то в горле, не доходил до лёгких, и я хватала его ртом, как рыба, выброшенная на берег. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот пробьёт рёбра и вырвется наружу.

«Я не верю».

Я повторяла это про себя, как молитву. Как заклинание. Как единственное, что удерживало меня от того, чтобы не закричать в голос.

«Я не верю. Этого точно не может быть. Он не мог. Не мог так. Не после всего».

Но его голос всё ещё звучал в ушах. Небрежный, лёгкий, почти скучающий. «Она как игрушка». «Тошно находиться рядом». «Никогда не любил».

Я зажмурилась, вдавила ладони в глаза, пытаясь стереть эти слова, выжечь их из памяти. Но они врезались глубже, оставляя ожоги, которые не заживут никогда.

«Я не люблю. Я не верю в любовь. Не могу любить. Это просто никчёмная иллюзия, которая должна отпустить. Я не люблю его. Не люблю. Не люблю».

Я твердила это, как будто от повторения слова могли стать правдой. Как будто если сказать достаточно раз, то сердце поверит и перестанет болеть.

Но оно болело.

Почему? Почему оно так сильно болит, обжигаясь и разрываясь на мелкие кусочки? Я прижала руку к груди, туда, где саднило больше всего, и почувствовала, как под ладонью бешено колотится сердце. Живое. Предательское. Разбитое.

А по щекам текли слёзы. Горячие, горькие, они лились без моего разрешения, оставляя мокрые дорожки на коже, капали на колени, на холодный каменный пол. Я не хотела плакать. Я запрещала себе. Но они не слушались. Они текли и текли, и я ничего не могла с этим сделать.

Дышать становилось сложнее. Каждый вдох давался с трудом, как будто воздух стал густым и вязким, как будто лёгкие забыли, как работать. Я хватала его ртом, но его не хватало. Не хватало воздуха. Не хватало сил. Не хватало его.

«Так хочется вырвать сердце и выбросить его, как ненужный мусор — подальше, навсегда».

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла. Напоминала, что я ещё жива. Что я ещё здесь. Что я могу чувствовать что-то, кроме этой разрывающей пустоты внутри.

«Стереть память до такой пустоты, чтобы даже имя его больше ничего не значило. Чтобы никогда не вспоминать ни о нём, ни о любви».

Я хотела забыть. Хотела проснуться завтра и не помнить ни его лица, ни его голоса, ни того, как он смотрел на меня на балконе, когда говорил, что я ему небезразлична. Всё это было ложью. Игрой. Долгом.

«Говорят, любовь — это что-то прекрасное».

Я горько усмехнулась, и смех этот был похож на всхлип. Прекрасное? Нет. Нет ничего хуже. Ничего больнее. Ничего разрушительнее.

Я ненавидела себя. За то, что поверила. За то, что позволила себе чувствовать. За то, что влюбилась в человека, для которого была всего лишь игрушкой. Обязательством. Бременем.

«Я ненавижу себя за то, что смогла влюбиться. Ненавижу!»

Я ударила кулаком по каменному полу. Кожу обожгло болью, но эта боль была ничем по сравнению с той, что рвала меня изнутри. Я хотела кричать. Хотела крушить. Хотела выпустить всё это — всю эту ярость, всю эту боль, всю эту ненависть к себе, к нему, к этому проклятому миру.

Но я просто сидела, прижавшись к стеллажу, и плакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Чтобы никто не узнал, как мне больно. Чтобы никто не увидел, что я сломалась.

Потому что я сломалась. Окончательно. Бесповоротно.

Та Анила, что верила в любовь, умерла в этой библиотеке, на холодном каменном полу, среди пыльных фолиантов и тишины. Осталась только пустая оболочка. Та, что будет делать то, что должна. Сражаться. Искать брата. Выйти замуж. Спасти мир.

Но любить? Никогда. Больше никогда.

Я вытерла слёзы рукавом. Грубо, зло, как будто они были врагом, которого нужно уничтожить. Поднялась на ноги — колени дрожали, но я заставила себя стоять прямо.

«Хватит. Хватит плакать. Хватит жалеть себя».

Я глубоко вдохнула. Воздух всё ещё был густым, но я заставила лёгкие работать. Выдохнула. Ещё вдох. Ещё выдох.

Сердце всё ещё болело. Но я спрячу эту боль глубоко-глубоко, туда, где уже лежат все остальные. И никто никогда не узнает.

Я вышла из библиотеки. Спина прямая. Лицо — маска. Никто не увидит. Никто не узнает.

Никогда.

Я не помнила, как дошла до своей комнаты. Ноги несли меня сами, а мысли были где-то далеко — в том коридоре, где его голос всё ещё звучал эхом. «Игрушка». «Никогда не любил». «Расстанемся».

Селесты не было — наверное, на тренировке или с Лионель. Я была рада. Не хотелось никого видеть. Не хотелось объяснять, почему у меня красные глаза и почему я вздрагиваю от каждого звука.

Я села на кровать, обхватила себя руками и просто сидела, глядя в одну точку. Пустота внутри разрасталась, поглощая всё — боль, злость, отчаяние. Оставался только холод. Тот самый, который я так хорошо знала. Который спасал, когда всё остальное рушилось.

Магический браслет завибрировал. Входящий вызов. Я посмотрела на экран — родители. Сердце сжалось. Я не хотела, чтобы они видели меня такой. Но не ответить не могла.

Я нажала «принять», и передо мной развернулась иллюзорная плоскость. Мама и папа сидели в нашей гостиной, за тем самым столом, где мы столько раз ужинали вместе. Мама была в своём любимом голубом платье, папа — в простой рубашке, без парадного костюма. Они выглядели уставшими. Постаревшими. Как будто эти две недели состарили их больше, чем годы.

— Анила, — мама улыбнулась, но улыбка вышла грустной, натянутой. — Как ты, родная?

— Нормально, — ответила я. Голос прозвучал ровно, почти безжизненно. Я надеялась, что они не заметят.

Мама заметила. Она всегда всё замечала.

— Ты плакала, — сказала она тихо. Не спросила — констатировала. — Что случилось?

— Ничего, — я покачала головой. — Просто устала. Мы искали Вильяма, но... — я замолчала, не в силах договорить.

Папа, всё это время молчавший, подался вперёд. Его лицо было серьёзным, но в глазах — та же боль, что и у меня.

— Ты делаешь всё, что можешь, — сказал он. — Мы знаем. Мы гордимся тобой. И Вильям... он бы тоже гордился.

— Он жив, — перебила я. — Я знаю, что он жив. Я найду его.

Мама всхлипнула, прижала ладонь к губам. Папа обнял её за плечи, притянул к себе.

— Мы верим тебе, — сказал он. — И мы ждём. Вас обоих.

Я смотрела на них — на их лица, такие родные, такие измученные — и чувствовала, как внутри что-то надламывается. Они потеряли сына. Они не знали, жив ли он, вернётся ли когда-нибудь. Но они всё равно находили силы поддерживать меня. Свою дочь, которая даже не могла защитить брата.

— Я люблю вас, — сказала я. Голос дрогнул. — Очень.

— И мы тебя, — мама улыбнулась сквозь слёзы. — Береги себя, Анила. Пожалуйста.

— Обещаю.

Я нажала «завершить», и изображение погасло. В комнате снова стало тихо. Я сидела, глядя на пустой экран, и чувствовала, как слёзы снова подступают к горлу.

Я вышла в коридор. Нужно было на тренировку. Или в библиотеку. Или куда угодно, лишь бы не сидеть в четырёх стенах и не думать. Не вспоминать.

Я шла быстро, глядя прямо перед собой, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Коридоры Академии были полупустыми — занятия ещё не начались после нашего возвращения, и большинство адептов разъехались по домам. Тишина давила на уши.

И вдруг — шаги. Быстрые, уверенные. Я узнала их раньше, чем увидела его.

Рейнар вышел из-за поворота и направился прямо ко мне. Его лицо было... странным. Не холодным, не собранным. Растерянным. Как будто он не понимал, что происходит.

— Анила, — позвал он. — Подожди. Я хотел поговорить.

Я не остановилась. Прошла мимо, даже не взглянув. Его голос, его присутствие — всё это жгло, как открытая рана. Я не могла. Не сейчас. Не после того, что слышала.

— Анила! — он догнал меня, схватил за локоть. Остановил.

Я замерла. Его пальцы на моей руке были тёплыми, знакомыми. Те самые пальцы, которые держали меня на балконе, которые сжимали мою ладонь в танце, которые обещали быть рядом. Ложь. Всё ложь.

Я вырвала руку. Резко, грубо, как будто его прикосновение обжигало. Потому что обжигало.

— Отстань!!! — крикнула я, и мой голос разнёсся по пустому коридору, ударился о стены, вернулся эхом.

Он замер. На его лице — непонимание. Искреннее, настоящее. Как будто он действительно не знал, что сделал не так.

— Анила, что случилось? — спросил он. — Почему ты...

— Ненавижу тебя, — перебила я. Голос был тихим, но каждое слово — как удар. — Слышишь? Ненавижу.

Я увидела, как что-то дрогнуло в его глазах. Боль. Настоящая, живая. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бегом, пока он не увидел, что я снова плачу.

Я не обернулась. Не могла. Если бы обернулась — сломалась бы окончательно. А я не имела права ломаться. Не сейчас. Не перед ним.

Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухой болью. «Ненавижу». Я сказала это. Сказала ему в лицо. И это была правда. Я ненавидела его. За то, что он сделал со мной. За то, что заставил поверить. За то, что разбил сердце, которое я так долго прятала от всех.

Но почему, почему от этих слов мне стало только больнее?

Я не помнила, как дошла до своей комнаты. Ноги принесли меня сами, а мысли... мыслей не было. Только пустота. Та самая, которая наступает, когда всё внутри уже сгорело и остался только пепел.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и просто сидела. Не плакала — слёзы кончились ещё в библиотеке. Просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Это всё, что у меня осталось.

Сколько я так просидела — не знаю. Время потеряло смысл, как и всё остальное. Я слышала, как за окном шумит ветер, как где-то вдалеке смеются адепты — чужая жизнь, которая больше меня не касалась. Я была отдельно. В своём коконе из боли и пустоты.

Дверь открылась. Я не подняла голову — узнала шаги. Лёгкие, быстрые, встревоженные. Селеста.

— Анила! — она опустилась рядом, её тёплые ладони легли на мои плечи. — Анила, что случилось? Я тебя везде ищу. Ты бледная, как... что произошло?

Я молчала. Слова застряли где-то глубоко, и я не могла их вытолкнуть. Да и зачем? Что они изменят? Что вообще может изменить то, что я слышала?

Селеста не отступала. Она села напротив, взяла мои холодные руки в свои тёплые и заглянула в глаза.

— Анила, посмотри на меня. Пожалуйста. Что случилось? Кто тебя обидел? Это Рейнар? Вы поссорились?

Я вздрогнула, услышав его имя. Как будто меня ударили. Селеста заметила. Её глаза сузились, и в них вспыхнул тот самый огонь, который я так хорошо знала — огонь защитницы, готовой разорвать любого, кто тронет её близких.

— Что он сделал? — спросила она, и её голос стал жёстким. — Анила, скажи мне. Что он тебе сделал?

Я подняла на неё глаза. В них, наверное, было всё — вся моя боль, вся пустота, вся ненависть к себе и к нему. Селеста увидела это. И её лицо изменилось — гнев уступил место тревоге, глубокой, настоящей.

— Я слышала, — сказала я наконец, и мой голос был чужим, хриплым, как будто я не говорила целую вечность. — Я слышала, как он говорил с какой-то девушкой. В коридоре. Он сказал... он сказал, что я для него игрушка. Что ему тошно находиться рядом со мной. Что он никогда меня не любил. Что отец заставляет его, а сам он... сам он хочет быть с ней.

Я замолчала. Сглотнула ком в горле.

— Он сказал, что после свадьбы и после войны мы расстанемся. Что это решено. Что я — никто.

Селеста замерла. Её руки, державшие мои, сжались сильнее. Я видела, как в её глазах сменяются эмоции — шок, неверие, ярость. Чистая, обжигающая ярость.

— Он... сказал это? — переспросила она медленно. — Рейнар? Наш Рейнар?

Я кивнула. Сил говорить больше не было.

Селеста молчала минуту, другую. Потом она отпустила мои руки, встала и начала ходить по комнате — туда-сюда, туда-сюда, как разъярённая львица в клетке. Я видела, как она сжимает кулаки, как желваки ходят на её скулах.

— Я убью его, — сказала она наконец, и в её голосе не было ни капли шутки. — Я своими руками его убью. Как он посмел? После всего, что ты пережила? После того, как ты искала брата, как ты сражалась, как ты... как ты начала ему верить? Как он посмел?!

Она резко остановилась, повернулась ко мне. Её глаза горели, но когда она встретилась со мной взглядом, огонь погас. Она увидела меня — сжавшуюся на полу, пустую, разбитую. И её лицо смягчилось.

Она опустилась рядом, снова взяла мои руки.

— Слушай меня, — сказала она тихо, но твёрдо. — Слушай внимательно. То, что он сказал — это не про тебя. Это про него. Про его слабость. Про его трусость. Про его неспособность быть настоящим. Ты слышишь меня? Ты — не игрушка. Ты — не никто. Ты — Анила Эстрель Навия. Ты пережила яд, который убил бы любого. Ты владеешь силой, способной спасти мир. Ты ищешь брата, когда другие давно бы сдались. Ты — самое сильное, самое красивое, самое настоящее, что я знаю. А он...

Она замолчала, подбирая слова.

— Он ничего не стоит, — сказала она наконец. — Если он не видит, кто ты. Если он способен говорить такие вещи за твоей спиной. Если он играет с твоими чувствами, как с игрушкой. Он. Ничего. Не стоит. Слышишь?

Я смотрела на неё. На её горящие глаза, на сжатые губы, на то, как она держала мои руки — крепко, надёжно, как якорь. И что-то внутри меня дрогнуло. Не сломалось — наоборот. Как будто её слова стали тем клеем, который не дал мне рассыпаться окончательно.

— Он разбил мне сердце, — прошептала я. — Я даже не знала, что оно у меня есть. Я думала, что спрятала его так глубоко, что никто не достанет. А он... он достал. И разбил.

Селеста притянула меня к себе. Обняла — крепко, по-настоящему, как обнимают только те, кто готов разделить твою боль. Я уткнулась лицом в её плечо и закрыла глаза.

— Тогда мы соберём его заново, — сказала она тихо. — По кусочку. Не сразу. Но соберём. А он... он пусть катится к демонам. Ты достойна большего, Анила. Гораздо большего.

Я не ответила. Просто сидела в её объятиях и дышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Впервые за этот бесконечный день мне стало чуть-чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы не утонуть.

— Спасибо, — прошептала я. — Селеста... спасибо.

Она погладила меня по голове.

— Всегда, — сказала она. — Я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Кто бы ни пытался тебя сломать. Ты не одна. Слышишь? Никогда не одна.