Алая магия

Анила.

Я не знаю, сколько мы так просидели. Селеста держала меня в объятиях, гладила по голове, шептала что-то успокаивающее — я не разбирала слов, просто слушала её голос, как якорь, который не давал мне утонуть. В комнате было тихо. За окном темнело. Мир застыл, и я застыла вместе с ним.

А потом дверь распахнулась.

Я подняла голову — на пороге стояла Лионель. Её лицо было белым, как снег за окном. Глаза — красные, опухшие. Она смотрела на меня, и в её взгляде было то, от чего у меня внутри всё оборвалось ещё до того, как она произнесла первое слово.

— Анила, — сказала она, и её голос сорвался. — Твои родители тоже погибли. Мы не смогли...не успели им помочь. Проси

Мир взорвался для меня.

Шум в ушах. Тот самый, который я уже слышала, когда Рейнар принёс весть о Вильяме. Только теперь он был громче. Оглушительнее. Он заполнил всё — мысли, тело, душу. Я видела, как шевелятся губы Лионель, как Селеста вскакивает, прижимает ладони к лицу, как по её щекам текут слёзы. Но я ничего не слышала. Только этот шум. Только пустоту.

А потом — осознание.

Нет. Нет, нет, нет.

Этого не может быть. Только не они. Только не мама. Только не папа. Я же...я же только что говорила с ними. Я обещала им, что найду Вильяма. Я обещала, что всё будет хорошо. Они улыбались. Они верили мне. Они... они...

Я не помню, как встала. Не помню, как сделала шаг. Просто в какой-то момент мир вокруг исчез, и я оказалась в пустоте — ни стен, ни пола, ни воздуха. Только я и моя магия. Она рванулась из меня, как дикий зверь, почуявший кровь. Я не контролировала её. Не хотела контролировать.

Вспышка. Яркая, алая, ослепительная.

И я исчезла из Академии.

Без кольца. Без портала. Без техники. Просто разорвала пространство голой силой — той самой, которую так долго боялась и прятала. Теперь мне было всё равно. Теперь мне было нечего терять.

Я упала на колени в снег. Вокруг был ад.

Наш дом. Вернее, то, что от него осталось. Обгоревшие стены, рухнувшая крыша, чёрные балки, торчащие в небо, как сломанные кости. Снег вокруг был чёрным от пепла и красным от... нет. Нет, нет, нет.

Умбры. Они были здесь. Десятки, сотни — чёрные, текучие, с горящими жёлтыми глазами. Они ползли по руинам, рылись в обломках, искали что-то. Или кого-то.

Я не видела их. Не чувствовала. Они были просто... помехой. Тенями, которые мешали мне добраться до цели.

Я встала. И пошла вперёд.

Умбры, оказавшиеся на моём пути, умирали. Не убегали — просто исчезали. Моя магия, вырвавшаяся из меня неконтролируемым потоком, испепеляла их раньше, чем они успевали понять, что происходит. Я не смотрела на них. Я искала.

— Мама! — крикнула я, и голос сорвался. — Папа! Мама! Папа!

Тишина. Только треск горящего дерева и шипение умирающих тварей.

Я обшарила каждый угол. Каждую комнату, которая ещё стояла. Каждый завал, под которым могли быть они. Кухня, где мама пекла свои булочки с корицей — теперь груда обгоревших камней. Гостиная, где мы сидели вечерами — теперь яма, заполненная пеплом. Их спальня — кровать, на которой они спали, разрублена пополам упавшей балкой.

Никого. Ни тел, ни следов. Только пепел. Только пустота.

Я упала на колени посреди того, что когда-то было нашим двором. Снег подо мной таял от жара, исходящего от моего тела. Я смотрела на руины и не могла дышать.

Вильям. Мама. Папа.

Я потеряла их. Всех. Я осталась одна.

И тогда я закричала.

Это был не крик — вой. Раненого зверя, у которого отняли всё. Он вырвался из самой глубины, из того места, где ещё теплилась жизнь, и разнёсся над руинами, над лесом, над всем этим проклятым миром.

А потом пришёл огонь.

Алый, яркий, неконтролируемый. Он вырвался из меня, как будто я сама стала пламенем. Он укутал меня, поднялся к небу, разлился вокруг, пожирая всё — руины, снег, умбр, деревья. Всё, до чего мог дотянуться.

Я не останавливала его. Я хотела, чтобы он сжёг всё. Весь этот мир, который отнял у меня всех, кого я любила. Пусть горит. Пусть всё горит.

Слёзы текли по щекам, но я не чувствовала их — они испарялись раньше, чем долетали до подбородка. Я плакала и кричала, пока голос не стал хриплым, а потом — почти беззвучным. Я не знаю, сколько это длилось. Час, два, вечность. Время потеряло смысл, как и всё остальное.

Я хотела умереть. Хотела, чтобы этот огонь сжёг и меня. Чтобы я исчезла, растворилась, перестала быть. Зачем мне жить? Ради кого? Вильяма нет. Родителей нет. Рейнар... Рейнар никогда не любил меня. Я была одна. Всегда была одна. И всегда буду.

Я истощала себя. Магия вытекала из меня, как кровь из открытой раны, и я не пыталась её удержать. Пусть уходит. Пусть забирает меня с собой. Я хотела обжечься. Хотела, чтобы эта боль — физическая, настоящая — заглушила ту, что рвала меня изнутри.

Я уже чувствовала, как пламя подбирается ближе. Как жар становится невыносимым. Как кожа начинает гореть. Ещё немного — и всё закончится. Наконец-то.

И тогда я услышала голос.

— Анила!

Селеста.

Она шла ко мне сквозь огонь. Мой огонь. Тот самый, который испепелял всё вокруг, который убивал умбр, который должен был убить и её. Но она шла. Её золотистые волосы развевались, лицо было бледным, но решительным. Она не сгорала. Почему-то мой огонь не трогал её. Как будто её магия была сильнее моей или будто она имела право быть здесь, в этом аду, который я создала.

Она опустилась на колени рядом со мной — прямо в пепел, прямо в пламя. Её руки легли на мои плечи, притянули к себе.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она, и её голос дрожал. — Анила, пожалуйста. Остановись. Ты не имеешь права. Слышишь? Не имеешь права уходить.

Я хотела ответить, но из горла вырвался только хрип. Голоса больше не было.

— Живи, — сказала она, и в её глазах стояли слёзы. — Живи ради меня. Ради тех, кто остался. Ради себя. Ты нужна мне, Анила. Ты нужна. Пожалуйста... пожалуйста, не уходи.

Она обняла меня. Прямо в огне. Прямо в аду. Её руки сомкнулись на моей спине, прижали к себе, и я почувствовала, как её тепло — не магическое, не огненное, а простое, человеческое — пробивается сквозь мою боль.

Я не ответила. Не могла. Но пламя вокруг нас начало затихать. Медленно, неохотно, как будто не хотело уходить. Оно опускалось, опадало, пока не остались только тлеющие угли и пепел.

И тогда я рухнула в темноту.

***

Я открыла глаза.

Свет был ярким, режущим, и я тут же зажмурилась. Тело не слушалось — тяжёлое, чужое, как будто его набили свинцом. Я попыталась пошевелить пальцами, и острая боль пронзила руку до самого плеча. Жива. Я всё ещё жива.

Вокруг были белые стены, запах трав и магических зелий, приглушённый свет ламп. Целительский корпус. Я узнала это место — здесь я просыпалась после кристалла. Тогда всё было иначе. Тогда у меня ещё были родители. Был Вильям. Была надежда.

Теперь не было ничего.

Я услышала всхлип. Тихий, сдавленный, как будто кто-то пытался плакать беззвучно, чтобы не потревожить. Я медленно, с трудом повернула голову.

В углу палаты, на стуле, сжавшись в комок, сидела Селеста.

Она выглядела ужасно. Её золотистые волосы, обычно сияющие и ухоженные, были спутаны и прилипли к влажным щекам. Глаза — красные, опухшие, с тёмными кругами, как будто она не спала целую вечность. Платье измято, руки дрожат. Она смотрела в пол и не видела, что я очнулась.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Селеста вздрогнула, подняла голову — и наши взгляды встретились.

На секунду она замерла. А потом бросилась ко мне.

Она упала на колени рядом с кроватью, схватила мою руку, прижала к своей щеке. Её губы касались моих пальцев, моей ладони, моего запястья — лихорадочно, отчаянно, как будто она боялась, что я исчезну, если она остановится. Потом она наклонилась и начала целовать мои щёки, лоб, снова щёки — быстро, беспорядочно, всхлипывая между поцелуями.

— Наконец-то, — шептала она, и её голос срывался. — Наконец-то ты жива. Наконец-то ты очнулась. Я думала... я боялась... Анила, Анила, моя Анила...

Я не могла ответить. Голоса не было, сил не было. Но я смотрела на неё — на её заплаканное лицо, на её дрожащие губы, на то, как она прижимала мою руку к себе, будто это была самая драгоценная вещь в мире. И внутри что-то дрогнуло. Не сломалось — наоборот. Как будто её отчаяние стало доказательством того, что я ещё нужна. Что я ещё не одна.

Дверь открылась. Вошли целители — трое, в белых мантиях, с серьёзными лицами. Старшая, та самая женщина с седыми волосами, которую я видела после кристалла, подошла к кровати и мягко, но настойчиво положила руку на плечо Селесты.

— Леди Инфернел, — сказала она тихо. — Вы должны покинуть палату. Пациентке нужен покой. Вы сможете вернуться позже.

Селеста вцепилась в мою руку сильнее.

— Я не уйду, — сказала она, и её голос стал твёрдым. — Я не оставлю её одну.

— Вы не оставляете её, — целительница говорила мягко, но непреклонно. — Вы даёте ей возможность восстановиться. Её магическое истощение критическое. Физическое — тоже. Ей нужна тишина и лечение. Вы же хотите, чтобы она поправилась?

Селеста замерла. Я видела, как она борется с собой — как её пальцы то сжимаются, то разжимаются. Потом она выдохнула, наклонилась и поцеловала меня в лоб — долго, нежно, как будто вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами.

— Я вернусь, — прошептала она. — Слышишь? Я скоро вернусь. Только поправься. Пожалуйста.

Она встала. Её рука выскользнула из моей, и я почувствовала, как холод заползает под кожу. Селеста вышла, оглядываясь на каждом шагу, пока дверь не закрылась за ней.

Целители засуетились вокруг — проверяли пульс, магические потоки, что-то вливали в меня через капельницу, что-то шептали. Я не слушала. Я смотрела в потолок и чувствовала, как сознание снова ускользает. Темнота накатывала волнами — мягкими, тёплыми, обещающими покой.

Я закрыла глаза. И провалилась.

Не знаю, сколько прошло времени. Минуты, часы, может, дни. Я то всплывала к поверхности, то снова погружалась в темноту. Иногда слышала голоса — далёкие, приглушённые, как сквозь толщу воды. Иногда чувствовала прикосновения — чьи-то руки поправляли одеяло, чьи-то пальцы касались моего лба. Я не знала, кто это. Не пыталась узнать. Просто позволяла темноте уносить меня.

А потом я услышала его голос.

Рейнар.

Он говорил тихо, почти шёпотом, как будто боялся разбудить. Но я услышала. Я всегда слышала его, даже когда не хотела.

— ...не знаю, слышишь ли ты меня, — говорил он, и его голос был странным. Не холодным, не собранным. Уставшим. Надломленным. — Целители говорят, что ты можешь не... что ты можешь не проснуться. Но я не верю. Ты слишком упрямая, чтобы сдаться. Ты всегда была упрямой.

Он замолчал. Я слышала его дыхание — неровное, сбивчивое.

— Я жду тебя, Анила. Слышишь? Я жду. Когда ты проснёшься... я должен тебе кое-что сказать. Это важно. Очень важно. Пожалуйста... пожалуйста, вернись.

Его голос дрогнул на последнем слове. Я никогда не слышала, чтобы он так говорил. Никогда.

А потом — шаги. Быстрые, резкие. Дверь распахнулась.

— Ты! — голос Селесты, полный ярости. — Что ты здесь делаешь? Убирайся!

— Селеста, я...

— Убирайся, я сказала! Ты не имеешь права здесь находиться! После того, что ты сделал! После того, что ты сказал! Ты разбил её сердце, а теперь притворяешься, что тебе не всё равно?! Убирайся!

— Ты не понимаешь...

— Я всё понимаю! Я слышала достаточно! Ты называл её игрушкой! Ты говорил, что тебе тошно рядом с ней! Ты обещал какой-то девице, что расстанешься с Анилой после свадьбы! Я своими ушами слышала это от неё! Так что не смей! Не смей притворяться, что ты её ждёшь! Ты её убил! Ты сломал её, а теперь...

Голос Селесты сорвался. Я слышала, как она всхлипнула.

— Уходи, Рейнар. Просто уходи. Дай ей хотя бы шанс выжить без тебя.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как камень.

А потом — звук удаляющихся шагов. Дверь закрылась.

Я лежала в темноте и не могла пошевелиться. Не могла открыть глаза. Не могла ничего сказать. Но его слова всё ещё звучали в ушах. «Я жду тебя. Я должен тебе кое-что сказать. Пожалуйста, вернись».

Что это было? Очередная ложь? Или... или что-то, чего я не понимала?

Я не знала. И у меня не было сил думать об этом.

Темнота снова накрыла меня, унося в бессознательное. Но где-то глубоко, под слоями боли и пустоты, теплилась крошечная искра. «Вернись». Он просил вернуться.

Я открыла глаза.

На этот раз по-настоящему. Не на несколько секунд, не в тумане, не на грани беспамятства. Я проснулась, и мир вокруг был ярким, чётким, беспощадным. Белые стены. Запах трав. Тишина.

И пустота.

Я лежала и смотрела в потолок. Мыслей не было. Чувств не было. Только эта пустота — огромная, всепоглощающая, как бездна, которая разверзлась внутри меня и поглотила всё. Радость. Боль. Надежду. Отчаяние. Всё исчезло. Осталась только я — пустая оболочка, которая дышала, моргала, существовала, но не жила.

А потом пришли воспоминания.

Они нахлынули не сразу — сначала обрывками, как осколки разбитого зеркала. Голос Лионель. «Твои родители...» Руины дома. Пепел. Умбры, умирающие от одного моего присутствия. Огонь. Мой огонь, который сжигал всё вокруг. И никого. Ни мамы, ни папы. Только пустота.

И Вильям. Вильям, которого я так и не нашла. Который исчез в снегах севера, как будто его никогда не было.

Я потеряла их. Всех.

Слёзы потекли сами. Я не звала их — они пришли без разрешения, как непрошеные гости, которые отказываются уходить. Они текли по щекам, капали на подушку, и я не могла их остановить. Не хотела. Пусть текут. Пусть вымоют из меня всю эту боль, всю эту пустоту, всю эту... меня.

Но они не вымывали. Они просто текли и текли, бесконечным потоком, а я лежала и смотрела в потолок, не в силах пошевелиться. Не в силах даже вытереть лицо.

Время потеряло смысл, как и всё остальное. Я не ела. Не пила. Не отвечала, когда со мной говорили. Просто лежала и смотрела в пустоту, которая была моим отражением.

Целители приходили и уходили. Они что-то делали — вливали зелья, проверяли магические потоки, качали головами. Я не реагировала. Какая разница? Пусть делают что хотят. Мне всё равно.

Я хотела исчезнуть. Не умереть — для смерти нужно слишком много усилий. Просто перестать быть. Раствориться, как пепел на ветру. Чтобы ничего не осталось — ни тела, ни памяти, ни этой бесконечной, выжигающей боли.

Но я не исчезала. Я продолжала существовать. Дышать. Чувствовать, как сердце бьётся в груди — ровно, спокойно, безразлично. Живой мертвец. Вот кем я стала.

И среди этой пустоты был только один якорь. Одна ниточка, которая не давала мне окончательно рассыпаться.

Селеста.

Она приходила каждый день. Иногда — несколько раз в день. Садилась рядом, брала мою руку и просто держала. Не говорила лишнего, не требовала, чтобы я отвечала, не пыталась развеселить или отвлечь. Просто была. Её тёплые пальцы сжимали мои холодные, и в этом простом прикосновении было больше жизни, чем во всём остальном мире.

Иногда она рассказывала что-то — тихо, почти шёпотом. О погоде. О том, что Лионель передаёт привет. О какой-то смешной истории, которая случилась с Кристианом на тренировке. Я не отвечала, но слушала. Её голос был как колыбельная — он не требовал ничего взамен, просто обволакивал и давал крошечную, почти неощутимую опору.

Однажды она принесла булочку с корицей. Положила на тумбочку рядом с кроватью, и я почувствовала запах. Тот самый. Мамин.

Я отвернулась к стене. Селеста ничего не сказала. Просто убрала булочку и больше не приносила. Она понимала. Она всегда понимала.

Дни шли. Я не знала, сколько их прошло — может, неделя, может, две. Я всё так же лежала, смотрела в потолок и ждала, когда станет легче. Не становилось.

Но где-то глубоко, под слоями пепла и пустоты, что-то медленно, незаметно менялось. Я не могла бы сказать, что именно. Может быть, просто усталость от самой себя. Может быть, тихое, упрямое присутствие Селесты, которая не сдавалась, даже когда я сдалась. Может быть, что-то ещё — то, чему я не знала названия.

Я всё ещё была пустой. Всё ещё хотела исчезнуть. Но теперь где-то на самом дне этой пустоты теплилась крошечная, едва заметная искра. Не надежда. Не вера. Просто... причина. Причина сделать ещё один вдох. Причина не закрывать глаза навсегда.

Селеста. Она не оставила меня, даже когда я сама себя оставила. Она прошла через мой огонь — буквально — и не сгорела. Она держала меня, когда я рассыпалась. Она целовала мои щёки и плакала от счастья, что я жива.

Ради неё. Ради того, что она верила в меня, даже когда я сама не верила. Ради этого я должна была... нет, не жить. Просто не умирать. Пока этого было достаточно.

Я не знала, сколько времени мне понадобится, чтобы стать собой снова. Целители говорили — годы. Может быть, они были правы. Эта травма — потеря родителей, потеря брата, предательство Рейнара — она не могла исцелиться за неделю или месяц. Она будет со мной всегда. Шрам, который никогда не заживёт до конца.

До свадьбы оставался месяц.

Я не знала, как переживу этот месяц. Не знала, как встану с этой кровати, как надену белое платье, как пойду к алтарю и скажу «да» человеку, который разбил мне сердце. Я не знала, как буду сражаться с умбрами, когда внутри меня — такая же тьма.

Но я знала одно: Селеста будет рядом. Она не оставит. Она уже доказала это.

И, может быть, этого было достаточно. Чтобы сделать ещё один вдох. Чтобы прожить ещё один день. Чтобы не исчезнуть.

Я закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были другими. Не горькими, не обжигающими. Просто... водой. Которая смывала пепел.

Завтра я, может быть, даже встану.

Но не сегодня. Сегодня я ещё не готова.