Алая магия

Анила
Снег выпал в конце — ноября рано для этих краёв . Я проснулась от того, что в комнате стало необычно тихо, выглянула в окно и увидела белое безмолвие. Лес Академии исчез под толстым слоем пушистого снега, деревья стояли как сахарные скульптуры, а небо было низким и серым, обещающим ещё больше снега.

Селеста ещё спала, завернувшись в одеяло так, что торчала только золотистая макушка. Я на цыпочках прошла к своему шкафу, натянула тёплую форму — ту, с меховой оторочкой на воротнике, которую нам выдали в начале месяца, — и выскользнула в коридор.

Три месяца. Девяносто два дня. Если бы меня спросили, что изменилось за это время, я бы, наверное, пожала плечами и сказала: «Ничего особенного». Внешне — да. Те же тренировки, те же занятия, те же лица в столовой. Но внутри что-то сдвинулось. Невидимо, неслышно, как лёд на реке перед ледоходом — вроде всё то же, а напряжение уже копится, и где-то там, под толщей, уже текут живые струи.

Тренировки с Кристианом стали привычкой. Он больше не смотрел на меня с затаённой грустью. Просто учил. Мы работали над контролем — не силы, а дыхания. «Твоя магия, — говорил он, когда я в очередной раз создавала алый огонь и не жмурилась, — это не зверь, которого нужно держать на цепи. Это часть тебя. Как рука. Как сердце. Ты же не боишься от того что твоё сердце стучит? Вот и магию не бойся. Она слушается тебя, а не наоборот».

С Рейнаром было иначе. Он не говорил о магии. Вообще мало говорил. Но я начала замечать вещи, которые раньше списывала на случайность или на его пресловутый «долг».

Однажды, в середине октября , я забыла пообедать. Просто закрутилась: сначала водная магия с Лувианом Аурисом, где мы разбирали сложную технику течений и он заставлял меня повторять одно и то же движение десятки раз, пока не добился идеальной плавности. Потом этикет — преподавательница, сухая как осенний лист, снова отчитала меня за перепутанные вилки, и я вышла из зала красная от злости и стыда. Потом физическая подготовка, где мы бегали по заснеженному стадиону, и холодный воздух обжигал лёгкие. К вечеру я была выжата как тряпка и даже не думала о еде — просто мечтала добраться до кровати.

Я вернулась в комнату, рухнула на постель, не раздеваясь, и уже собиралась провалиться в сон, когда в дверь тихо постучали. На пороге стояла Лили — та самая юная служанка с янтарными глазами, с которой мы когда-то завтракали вместе и которой я лечила разбитые локти.

— Леди Навия, — она протянула мне свёрток из плотной бумаги. — Вам.

— От кого?

— Не велено говорить, — она опустила глаза, но я заметила, как уголки её губ дрогнули в улыбке.

Я развернула свёрток. Внутри было яблоко — крупное, краснобокое, кусок сыра, завёрнутый в тонкую ткань, и ещё тёплая булочка с корицей. Моя любимая. Такие пекла мама дома, и запах ударил в нос так сильно, что на глаза навернулись слёзы.

Я хотела спросить ещё что-то, но Лили уже исчезла — только быстрые шаги прошелестели по коридору.

Я стояла в дверях, прижимая к груди этот нехитрый ужин, и чувствовала, как внутри что-то теплеет. Не из-за еды. Из-за того, что кто-то заметил. Кто-то подумал обо мне. Кто-то, кто знал, что я не ела, и знал, какие булочки я люблю.

На следующий день на тренировке по фехтованию я споткнулась на ровном месте — просто нога подвернулась, когда я делала выпад, — и растянула запястье, пытаясь смягчить падение. Ничего серьёзного, но больно. Рейнар, который был моим партнёром, опустил меч и подошёл. Без спешки, но и без промедления.

— Покажи, — сказал он.

— Ничего страшного, — я попыталась отдёрнуть руку, спрятать за спину. — Просто растяжение. Пройдёт.

— Покажи, — повторил он тем тоном, который не предполагал возражений.

Я вздохнула и протянула руку. Он взял её — осторожно, почти невесомо, одними пальцами — и повернул ладонью вверх. Его пальцы были тёплыми, даже горячими после тренировки. Я замерла, боясь пошевелиться. Он осмотрел запястье, чуть нахмурился.

— Растяжение, — констатировал он, отпуская мою руку. — Ничего серьёзного, но лёд приложи. И сегодня без фехтования.

— Я в порядке, правда. Могу продолжать.

— Я знаю, что в порядке, — он уже отошёл на свою позицию и поднял меч. — Но руку побереги. Она тебе ещё пригодится.

Вечером на моей тумбочке появилась баночка с мазью от растяжений. Маленькая, стеклянная, с резким травяным запахом. Без записки. Без объяснений. Селеста, увидев её, подняла бровь, покрутила в руках, понюхала.

— Хорошая мазь, — сказала она задумчиво. — Дорогая. Такие только у королевских целителей бывают.

И посмотрела на меня так, будто ждала реакции. Я сделала вид, что ничего не поняла. Просто взяла баночку, намазала запястье и легла спать.

К концу ноября такие «случайности» стали происходить чаще. Я засыпала в библиотеке над книгами по истории магии — просыпалась от того, что кто-то накинул мне на плечи плащ. Тяжёлый, тёплый, с едва уловимым запахом грозы и чего-то ещё — кажется, хвои, как в лесу после дождя. Я ни разу не спросила, чей он. Просто возвращала его на спинку стула в пустом зале для фехтования. На следующий день он исчезал, будто его и не было.

Я забывала поесть — на подоконнике появлялось яблоко или горсть орехов в маленькой тканевой салфетке. Селеста клялась, что это не она, и смотрела на меня при этом с таким невинным видом, что я почти верила. Лионель, когда приезжала в Академию по делам отца, только пожимала плечами и загадочно улыбалась, переводя разговор на другую тему.

Я не хотела думать о том, кто это мог быть. Вернее, хотела — но боялась. Потому что если это был он, то... что это значило? Что он чувствовал? И что, что гораздо страшнее, чувствовала я?

Ничего. Я убеждала себя, что ничего. Он просто выполняет долг. Мы союзники. Мы должны быть вместе ради мира. Вот и всё. А булочки, плащ, мазь — это просто... забота о союзнике. Ничего личного.

Однажды, в начале декабря, мы столкнулись в коридоре после моей тренировки с Кристианом. Я была расслаблена, даже улыбалась — Кристиан сегодня хвалил меня, говорил, что я наконец перестала жмуриться, создавая огонь, и что прогресс очевиден. Это было приятно — слышать, что у тебя получается. Что ты не безнадёжна.

Рейнар прошёл мимо, даже не взглянув. Только бросил на ходу, не замедляя шага:

— Хорошо выглядишь.

И всё. Я замерла посреди коридора, не зная, что ответить. А он уже скрылся за поворотом, только эхо шагов осталось.

Селеста, которой я рассказала об этом вечером (мы сидели на ковре, пили чай и ели печенье), долго на меня смотрела, а потом сказала:

— Ты правда не понимаешь?

— Что? — я развела руками, чуть не расплескав чай. — Он просто сказал, что я хорошо выгляжу. Может, у него настроение хорошее. Может, он просто... не знаю, вежливость проявлял.

— У Рейнара не бывает хорошего настроения, — отрезала Селеста. — И вежливость он проявляет только к тем, кто ему безразличен. А с тобой... — она замолчала, подбирая слова. — С тобой он другой. Особенно после твоих тренировок с Кристианом. Ты не замечаешь, но он становится холоднее именно в те дни, когда ты возвращаешься от Кристиана... светящаяся.

Я хотела возразить — сказать, что она преувеличивает, что я не свечусь, что Кристиан просто магистр и ничего больше. Но не нашла слов. Потому что в глубине души знала: она права. Рейнар действительно был холоднее именно в те дни. И я действительно чувствовала себя... легче после занятий с Кристианом. Не потому что любила его. А потому что с ним было просто. Понятно. Без этого тяжёлого, невысказанного напряжения, которое висело между мной и Рейнаром каждый раз, когда мы оказывались рядом.

Но это ничего не значило. Правда. Я убеждала себя в этом каждую ночь перед сном, глядя в тёмный потолок и слушая ровное дыхание Селесты.

Ничего. Совсем ничего.

Декабрь принёс с собой предпраздничную суету, которая накрыла Академию как снежная лавина. Коридоры украшали серебряными гирляндами, которые мерцали в свете магических ламп, создавая ощущение, что идёшь сквозь звёздный поток. В Большом зале установили ледяные скульптуры — фигуры сказочных существ, которые не таяли благодаря сложным чарам и переливались всеми оттенками синего и белого. Адепты обсуждали наряды, приглашения, интриги — кто с кем пойдёт, кто что наденет, кто кого затмит, кто кому даст отворот-поворот.

Меня это не касалось. Я была освобождена от общей программы из-за особого темпа занятий — у меня не было экзаменов, не было необходимости участвовать в общей суете. Я могла бы вообще не появляться на балу. Сидеть в комнате, читать книги, которые приносила Лионель, писать длинные письма Вильяму, ждать, пока всё закончится, и представлять, как здорово было бы оказаться сейчас дома, где мама печёт булочки, а папа экспериментирует с новым рецептом сока.

Но за неделю до бала меня вызвали в кабинет ректора.

Я шла по коридорам и чувствовала, как внутри нарастает тревога, холодная и липкая. Что я сделала? Опять что-то нарушила? Может, та тренировка, где я случайно подожгла тренировочный манекен, и он горел алым пламенем, пока Кристиан не погасил его? Или тот случай в столовой, когда я опрокинула поднос на аристократку, которая слишком громко, на весь зал, обсуждала « Я не хочу находиться в одном пространстве рядом с этой грязью " ...Я тогда не сдержалась — и её платье цвета слоновой кости украсилось пятнами от ягодного соуса. Она визжала так, будто её резали.

В кабинете ректора ждали двое. Немолодая женщина с гладко зачёсанными седыми волосами, собранными в строгий пучок на затылке, и лицом, которое ничего не выражало — как у статуи. И мужчина с измерительной лентой в руках, с булавками на лацкане и с таким же бесстрастным выражением. Мастера. Я сразу поняла — по тому, как они держались, по дорогой, но строгой одежде без единого украшения, по уверенным, выверенным движениям. Такие люди не задают лишних вопросов и не распространяют сплетен.

— Леди Навия, — женщина склонила голову ровно настолько, насколько требовал этикет — Мы прибыли по приказу его величества. Ваше платье для Зимнего бала.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один.

— Моё... платье? — голос прозвучал глухо, будто со стороны.

— Да. Фиолетовое. Цвет королевской семьи.

Фиолетовое. Цвет его магии. Цвет их глаз в те редкие моменты, когда он смотрел на меня без холода и без насмешки. Цвет, который носят только члены королевской семьи и те, кому они даровали особое разрешение. Цвет, который скажет всем в этом зале то, что я сама ещё не готова была признать: я — часть этого. Нравится мне или нет.

— Кто... кто выбрал цвет? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получилось не очень.

Женщина посмотрела на меня — внимательно, изучающе, будто пыталась что-то прочесть на моём лице.

— Приказ пришёл из дворца. Деталей нам не сообщили. Могу лишь сказать, что цвет вам идёт. Очень.

Я не стала спорить. Просто стояла, пока с меня снимали мерки — обхват талии, длину рукава, высоту плеча, ширину спины, даже расстояние от ключицы до ключицы. Мастер что-то записывал в маленькую потрёпанную книжку быстрыми, летящими значками, женщина молча следила за процессом, изредка поправляя ленту или прося меня повернуться.

А я думала. Фиолетовый — это не просто цвет. Это заявление. Это вызов. Это способ сказать всем аристократам, которые смотрят на меня как на грязь: «Она — часть нас. Нравится вам это или нет. Она будет стоять рядом с принцем, и вы ничего с этим не сделаете».

И я не знала, готова ли я к этому. Но отступать было некуда. Поздно.

Когда мастер уже убирал ленту и складывал инструменты в потёртый кожаный футляр, я набралась смелости. Глубоко вдохнула, как перед прыжком в ледяную воду.

— Пожалуйста, — сказала я, глядя прямо на женщину. — Не говорите никому из адептов. О платье. О том, какого оно цвета.

Она подняла бровь — впервые за всё время проявила какую-то эмоцию, помимо вежливого равнодушия.

— Это необычная просьба, леди Навия. Обычно адепты, наоборот, хотят, чтобы о их нарядах говорили заранее. Создавали ажиотаж.

— Я знаю, — я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Но я... я не хочу, чтобы меня обсуждали заранее. Не хочу слышать шёпот за спиной до того, как войду в зал. Хочу просто прийти. И всё. Пусть видят, когда я уже буду там.

Она помолчала. Долго. Её светлые глаза изучали моё лицо, будто она пыталась понять, что мной движет. Потом уголки её губ чуть дрогнули — не улыбка, но что-то близкое.

— Как пожелаете, леди Навия. Ваше платье будет доставлено за час до начала бала. И никто не узнает о нём раньше времени. Даю слово.

Я выдохнула. Самую малость. Плечи, которые были напряжены до каменной твёрдости, чуть опустились.

— Спасибо. Правда, спасибо.

Она снова склонила голову — на этот раз, кажется, чуть глубже, чем требовал этикет, — и вышла. Мастер — следом, бесшумно, как тень. Я осталась в кабинете одна, глядя в окно на падающий снег. Крупные хлопья кружились в свете магических фонарей, ложились на подоконник, на карнизы, на голые ветви деревьев в саду.

Что я творю? И почему, несмотря на весь страх, где-то глубоко внутри, под слоями тревоги и отрицания, теплилось что-то похожее на... предвкушение?

Оставшиеся дни до бала тянулись как резина. Я тренировалась, ела, спала (плохо), читала книги, которые приносила Лионель. Селеста пыталась выпытать, что я надену, но я отшучивалась или переводила разговор. Она дулась, но недолго — её собственное платье, золотистое, с живыми огоньками по подолу, отвлекало её внимание.

Лионель, которая забегала к нам почти каждый день, однажды спросила напрямую:

— Ты волнуешься?

— Нет, — соврала я.

Она посмотрела на меня своими фиолетовыми глазами — точь-в-точь как у брата, только мягче, теплее — и ничего не сказала. Просто взяла меня за руку и сжала. И от этого простого жеста стало чуть легче.

Новый год наступил тихо. Мы с Селестой и Лионель встретили его в нашей комнате — с травяным чаем, рассыпчатым печеньем, которое прислала мама, и разговорами до рассвета. За окном падал снег, крупный и мягкий, укутывая Академию в белое безмолвие. Где-то вдалеке слышались смех и музыка — адепты праздновали в общих залах, но мы решили остаться здесь, втроём.

Я загадала желание, когда часы на башне пробили полночь. Самое простое, самое глупое: «Пусть всё будет хорошо». И сразу почувствовала себя ребёнком, который верит в сказки. Как будто «хорошо» — это то, что мне вообще доступно.

Утром первого дня нового года я проснулась с мыслью: «Сегодня бал».

Сердце заколотилось быстрее, чем следовало. Я полежала немного, глядя в потолок и слушая, как Селеста возится на своей кровати. Потом встала, умылась ледяной водой (помогает, проверено), и начала ждать.

Платье доставили ровно за час, как и обещали. Две служанки — не Лили, другие, постарше — внесли в комнату большую плоскую коробку, перевязанную серебряной лентой, поставили на мою кровать и бесшумно удалились. Селеста, которая как раз расчёсывала волосы перед зеркалом, замерла с гребнем в руке.

— Это оно? — спросила она шёпотом, будто боялась спугнуть момент.

Я кивнула. Подошла к коробке. Развязала ленту — пальцы чуть дрожали. Открыла крышку.

Фиолетовый.

Глубокий, как грозовое небо перед бурей. Как глаза Рейнара в те редкие моменты, когда он смотрел на меня без холода — на тренировке, когда поправлял стойку; в коридоре, когда бросил «хорошо выглядишь»; на вечеринке, когда назвал своей невестой. Ткань переливалась при каждом движении, при каждом вдохе — казалось, в неё вшили живые молнии, застывшие на лету. Никаких лишних украшений, никаких драгоценных камней, никакой вышивки. Только цвет. Он сам был украшением. Он сам говорил всё, что нужно было сказать.

Селеста ахнула. Подошла ближе, протянула руку, но не коснулась — будто боялась испортить.

— Анила... это... это же королевский цвет. Ты понимаешь, что будет, когда ты в этом войдёшь в зал?

— Понимаю, — сказала я. — Не спрашивай. Пожалуйста. Просто помоги одеться.

Она посмотрела на меня — долгим, понимающим взглядом, в котором читалось всё, что она не говорила вслух. И ничего не спросила. Просто кивнула, помогла мне снять повседневную форму, расправила платье, помогла надеть его через голову. Застегнула крошечные крючки на спине — их было не меньше двух десятков, и каждый сидел идеально. Поправила складки, чтобы ткань лежала ровно. Потом уложила мои уже длинные волосы — элегантно, оставив лицо открытым, закрепила сбоку маленькую серебряную заколку, которую я даже не заметила, откуда она взяла.

— Ты готова? — спросила она, когда я в последний раз посмотрела в зеркало.

Я встретилась взглядом со своим отражением. Фиолетовое платье сидело идеально — подчёркивало талию, мягко спадало к полу, мерцало при каждом вдохе, при каждом движении. Я выглядела... как будто мне здесь место. Как будто я всегда должна была носить этот цвет. И от этой мысли становилось и страшно, и... что-то ещё.

— Готова, — сказала я. И мы вышли.

Большой зал встретил нас гулом голосов, музыкой и светом тысячи магических ламп, которые парили под потолком, как ручные звёзды. Я шагнула через порог — и на секунду всё стихло. Буквально. Ближайшие ко мне адепты замолчали, уставившись на платье. Потом тишина волной покатилась дальше, и вскоре весь зал, казалось, смотрел только на меня.

Я чувствовала, как взгляды скользят по мне — по платью, по лицу, по тому, как я держу спину. Фиолетовый. Цвет королевской семьи. На простолюдинке. На той самой, которую ещё вчера называли «грязью» и «выскочкой».

Шёпот пополз по залу, как змея по сухой траве.

— Смотрите... она в фиолетовом...

— Какая дерзость... Кто ей позволил?

— Говорят, сам король приказал...

— Или принц... говорят, он её...

— Позор... Простолюдинка в королевском цвете...

— А мне нравится... Смело...

Я сделала вид, что не слышу. Прошла вперёд, к столу с напитками, взяла бокал с чем-то искрящимся и золотистым.

Селеста куда-то исчезла почти сразу — её утащила какая-то герцогиня, знакомая с детства, которая хотела непременно познакомить её с «очень перспективным молодым человеком». Селеста успела бросить на меня извиняющийся взгляд, прежде чем раствориться в толпе. Я осталась одна. Вернее, не одна — вокруг были десятки людей, но я чувствовала себя так, будто стою на пустой сцене под перекрёстным огнём прожекторов.

Лионель я заметила на возвышении, рядом с королём и знатью. Она была в платье цвета своего имени — глубокий фиолетовый, расшитый серебряными нитями, которые складывались в узоры, напоминающие грозовые облака. Принцесса увидела меня, улыбнулась и чуть заметно кивнула — мол, «ты справляешься, держись». Я благодарно моргнула в ответ.

Король тоже посмотрел на меня. Его взгляд был долгим, изучающим, но не враждебным. Он скользнул по моему платью, по моему лицу, по тому, как я стою. Потом он кивнул — коротко, скупо, но достаточно, чтобы все, кто следил за ним, это заметили. Я склонила голову в поклоне — ровно настолько, насколько требовал этикет. Сердце колотилось где-то в горле. Король отвернулся к своим советникам, и напряжение немного отпустило.

А Рейнара не было.

Я ждала. Стояла у стены, с нетронутым бокалом в руке, и смотрела на дверь. Минуты тянулись, как часы. Музыка сменялась — медленная, быстрая, снова медленная. Пары кружились по залу, смеялись, шептались, бросали на меня косые взгляды. Я не двигалась. Просто стояла и смотрела на дверь.

Он не приходил.

Я уже начала думать, что он вообще не появится. Может, что-то случилось. Может, король отозвал его по делам. Может, он просто... не захотел. Может, все эти три месяца — булочки, плащ, мазь, «хорошо выглядишь» — были просто игрой. Долгом. Ничем.

И тогда ко мне подошёл он.

— Леди Навия.

Я обернулась. Передо мной стоял парень — высокий, с золотистыми волосами, которые в свете ламп казались расплавленным мёдом, и янтарными глазами, тёплыми и внимательными. Черты лица — тонкие, почти аристократические, но без той надменности, которую я привыкла видеть у знати. Одет он был в тёмно-синий костюм с серебряной вышивкой по вороту — дорого, но не крикливо. Я его не знала. Из старших курсов, судя по осанке и тому, как уверенно он держался.

— Вы танцуете? — спросил он просто.

Я хотела отказаться. Правда, хотела. Сказать, что жду кое-кого. Что устала. Что не танцую. Но в этот момент снова бросила взгляд на дверь. Пусто. Всё ещё пусто.

— Да, — сказала я. — Танцую.

Он протянул руку — ладонь была тёплой, сухой, уверенной. Я вложила свою, и мы вышли в центр зала.

Музыка была медленной, тягучей, как зимний вечер за окном. Он вёл легко, не давил, давая мне время привыкнуть к ритму, к его шагу, к тому, как он держал меня — не слишком близко, но и не отстранённо. Я двигалась почти на автомате, всё ещё косясь на дверь.

— Вы кого-то ждёте? — спросил он негромко, когда мы сделали первый круг по залу.

— Нет, — ответила я слишком быстро. — Уже нет.

Он кивнул и больше не спрашивал. Мы танцевали молча, и это молчание было... комфортным. Он не пытался заговорить, не делал комплиментов, не смотрел на меня как на диковинного зверя. Просто танцевал. И я вдруг поймала себя на мысли, что это — первый раз за весь вечер, когда я могу просто дышать.

— Как вас зовут? — спросила я, когда музыка начала стихать.

— Элиан, — он чуть улыбнулся, и в его янтарных глазах заплясали искры. — Элиан Вэллар. Боевой факультет, пятый курс.

— Анила Навия, — ответила я. — Стихийный, первый... то есть, ну, вы знаете. Моя история, наверное, уже всем известна.

— Знаю, — его улыбка стала шире, открытой. — Вы та самая ледышка.

Я фыркнула, чуть не сбившись с шага.

— Это Рейнар вас научил?

— Нет, — он покачал головой, и золотистые пряди качнулись. — Слухи. Но я рад, что они не соврали. Вы хорошо танцуете. И платье... — он на секунду замялся, подбирая слово, — ...вам очень идёт. Честно.

Я не успела ответить — музыка стихла. Элиан поклонился — легко, изящно, без подобострастия. Я ответила машинально, всё ещё думая о его словах. «Честно». Он сказал это так просто, что я почти поверила.

Когда я выпрямилась, то почувствовала взгляд. Тяжёлый. Жгучий. Прожигающий насквозь.

Я подняла глаза — и встретилась с ним.

Рейнар стоял у входа. В тёмно-фиолетовом костюме, почти чёрном, который подчёркивал его глаза — они казались двумя кусками грозового неба. Он смотрел прямо на меня. Не на Элиана, который всё ещё стоял рядом. На меня.

В его взгляде не было злости. Не было холода. Было что-то другое — тёмное, глубокое, чему я не могла подобрать имя. Что-то, от чего внутри всё сжалось, как пружина, готовая лопнуть.

Он шёл ко мне сквозь толпу — и люди расступались, сами того не замечая. Как вода перед носом корабля. Остановился в шаге. Ближе, чем позволял этикет.

— Ты опоздал, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось почти.

— Вижу, — его голос был тихим, но я слышала в нём напряжение. Как струна, натянутая до предела. Как воздух перед грозой.

— Это просто танец, — добавила я, сама не зная зачем. Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. — Ничего больше.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. На моё лицо, на мои глаза, на мои губы. Потом на платье. На фиолетовую ткань, которая переливалась в свете ламп, как живое пламя, как его собственная магия.

— Хороший цвет, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нём звенело что-то, чего я раньше не слышала. — Тебе идёт.

Развернулся и ушёл в толпу. Не оглянулся. Только спина, прямая, напряжённая, удалялась, пока не растворилась среди танцующих пар.

Я осталась стоять. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело, а пальцы, сжимавшие пустой бокал, побелели. Что это было? Он злился? Ревновал? Невозможно. Мы же просто... союзники. Просто жених и невеста по принуждению. Ничего больше.

Ничего.

Элиан, который всё ещё стоял рядом, кашлянул.

— Кажется, я попал в неловкую ситуацию, — сказал он негромко, без издёвки.

— Нет, — я мотнула головой. — Это я... это не ваша вина. Спасибо за танец. Правда. Мне было... хорошо.

Он кивнул, понимающе улыбнулся и отошёл, растворившись в толпе так же незаметно, как и появился.

А я осталась стоять посреди зала, в фиолетовом платье, под перекрёстным огнём взглядов, с одним-единственным вопросом, который бился в висках: «Что это было?»

Ответа не было. Только эхо его голоса: «Хороший цвет. Тебе идёт».

И взгляд. Тяжёлый. Жгучий. Который я не могла забыть, сколько бы ни убеждала себя, что мне всё равно.