Глава 1. Стеклянный дом
Тишина в доме была густой, тягучей, как забродивший мед. Она давила на виски, звенела в ушах натянутой струной. Минхо стоял у окна, наблюдая, как первые тяжелые капли дождя размазывают отражение ночного города в причудливые акварельные кляксы. За спиной, в теплом ореоле света на кухне, двигалась она. Юнха. Звук ее шагов, легкий шелест тапочек по полу, был для него единственной мелодией, способной рассекать эту всепоглощающую тишину. Он знал каждый ее звук. Как дышит. Как вздыхает во сне за тонкой стеной.
Он сжал раму окна так, что костяшки пальцев побелели. Сестра. Она твоя сестра. Слово-гвоздь. Слово-приговор. Оно вбивалось в сознание с тупой, монотонной регулярностью, стоило только взгляду зацепиться за изгиб ее шеи, за беззащитную спину в тонкой майке.
Юнха наливала чай. Пар клубился над чашкой, окутывая ее лицо дымчатым ореолом. Она что-то напевала себе под нос. Мелодию, которую он узнал бы из тысячи. Он закрыл глаза. Внутри все сжималось в тугой, болезненный комок.
— Минхо-ня? Чай? — ее голос был как плед, мягкий и согревающий.
Он вздрогнул. Ня. Этот дурацкий, детский суффикс. Он ненавидел его. И жил ради него.
Обернулся. Кивок. Слишком резкий. Слишком отрывистый. Он видел, как ее глаза, большие и светлые, чуть померкли. Она всегда чувствовала его настроение. Как барометр. Его личный сейсмограф, улавливающий малейшие толчки под толщей льда.
— Спасибо, — голос прозвучал хрипло. Он взял чашку. Их пальцы не коснулись. Он просчитал траекторию заранее. Избегая прикосновений. Избегая взглядов. Избегая самого себя в ее присутствии.
Она села на диван, поджав под себя ноги. Такая маленькая. Такая хрупкая. В ее волосах запутался вечерний свет. Он знал ее запах. Нежный, как персиковая кожура и что-то неуловимо свое, только ее. Это знание обжигало изнутри.
Заговорили о пустом. О дожде. О работе. О том, что завтра заедет Хёнджин. Слова — пустые скорлупки, которые они перекидывали через пропасть, даже не глядя вниз. Пропасть молчала. И дышала.
Он видел, как она обхватила чашку ладонями, греясь. Ее пальцы были тонкими, изящными. Художница. Она рисовала мир лучше, чем он его видел. А он лишь фиксировал его на холодную линзу объектива. Бездушное тиканье затвора. Щелчок. Заморозить мгновение. Убежать от него.
— Устала? — спросил он, потому что молчание стало слишком громким. Слишком откровенным.
— Немного, — она улыбнулась уголками губ. Усталая, по-детски трогательная улыбка. В уголке рта прилипла крошечная крошка печенья. Он видел ее. Она сводила его с ума.
Не думая. Ни о чем. Только порыв. Чистый, животный инстинкт — стереть. Прикоснуться.
Его рука сама потянулась через пропасть. Палец, грубоватый от струн и холодного металла фотоаппарата, коснулся уголка ее рта. Кожа. Теплая. Невероятно мягкая. Шелковистая.
Время треснуло. Разлетелось на осколки.
Она замерла. Глаза расширились. В них вспыхнул не испуг. Нет. Что-то другое. Удивление. Любопытство. Что-то глубокое и пугающе знакомое.
Он отдернул руку. Как от огня. Сердце заколотилось где-то в горле, бешено, неровно. Громко. Слишком громко. Казалось, его слышно по всему дому. По всему городу.
Тишина.
Она смотрела на него. Он — в окно, в расплывчатые огни, тонущие в дожде. Дышал. Считал вдохи. Пытался загнать обратно дикое, непокорное что-то, что рвалось наружу сквозь все запреты.
— Крошка, — просипел он, и голос звучал чужим, прокуренным.
— Я… я знаю, — прошептала она.
Он не смотрел на нее. Не мог. Чувствовал ее взгляд на себе. Жгучий. Вопрошающий.
Встал. Чашка звякнула о блюдце. Предательски громко.
— Мне надо. Танцы. Размяться, — бросил он в пространство, уже отступая к двери. Бегство. Паническое, трусливое бегство.
Он почти выбежал из квартиры, хватая ртом влажный, прохладный воздух лестничной клетки. Прислонился лбом к холодному бетону стены. Тело дрожало. Внутри все горело. Прикосновение. Всего одно прикосновение. Оно прожигало память раскаленным железом.
Сестра. Она твоя сестра. Голос в голове стал визгливым,истеричным. Но она же не родная. Приемная. Это было хуже.Слабая, предательская уловка разума, которая делало желание еще более запретным, еще более горьким.
Он ушел в ночь. Под дождь. В ритм. Глухой, навязчивый бит в наушниках должен был заглушить другой ритм — безумный стук собственного сердца. Он танцевал на пустой площадке под мостом, где свет фонарей дробился в мокром асфальте. Движения были резкими, почти яростными. Он рубил воздух, ломал собственное тело, пытаясь вышибить из памяти ее образ. Ее тепло. Ее взгляд.
Не выходило.
Она повсюду. В шелесте дождя. В отражениях в лужах. В собственном предательском дыхании.
---
Тем временем в квартире Юнха все еще сидела на диване. Чашка остыла. Палец невольно коснулся того места, которого коснулся он.
Кожа горела.
Она провела по губам подушечкой пальца, пытаясь поймать эхо того чувства. Странное. Сладкоещее. Колкое. Как иголки в бархате.
Она всегда чувствовала эту стену между ними. Прозрачную, ледяную. Минхо строил ее годами, кирпичик за кирпичиком. И она привыкла. Приняла его холод как данность. Как часть его сущности.
Но сегодня в его прикосновении не было холода. Там был голод. Отчаянный, немой вопрос. И страх. Столько страха.
Она прижала ладони к горящим щекам. Что это было? И почему ее сердце бьется так, словно пытается выпрыгнуть из груди и умчаться за ним в ночную мглу?
Она не находила ответов. Только тишина. Давящая. Звенящая. И эхо того единственного прикосновения, которое перевернуло все с ног на голову.