Где любовь - преступление

Комната Слуги. Ночь.

Белый свет панели был приглушен до тусклого сияния, имитирующего лунный свет, но не обманывавшего никого. Это был свет тюремной камеры. Сынмин лежал на спине, уставясь в потолок. Сеанс с доктором Йеджи закончился часа два назад. Она ушла с бесстрастным лицом и планшетом, полным холодных наблюдений: "Аффект уплощен. Вербализация минимальна. Выраженный кататонический компонент. Рекомендован переход на комбинацию SSRI и усиленной дозы бензодиазепина пролонгированного действия для купирования ночной тревоги и вегетативных кризов".

Укол нового коктейля лекарств уже сделал свое дело. Тело было тяжелым, пригвожденным к матрасу. Мысли вязли, как в патоке. Но страх… страх был химически резистентен. Он жил где-то глубже, в подкорке, в спинном мозгу, в каждом нервном окончании, помнящем голод, холод и унижение Нижних Уровней, а теперь – ледяную ненависть Минхо. Лекарства не лечили. Они парализовали. Превращали панику в тихое, внутреннее озеро ужаса, над которым сгущались туманы депрессии.

Сон не шел. А когда приходил, это был не отдых, а погружение в тот же кошмарный аквариум. Сегодня щупальца теней были конкретнее. Это были руки. Руки Банчана, сжимающие его запястья с силой, ломающей кости. Руки доктора Кима, вонзающие шприц. Холодные, аналитические пальцы Йеджи, копошащиеся у него в черепе. И всегда – глаза Минхо. Ледяные бездны, полные ненависти, наблюдающие за его мучениями со спокойствием палача.

Он бежал по бесконечному, стерильному коридору Спиральной Башни. За каждой дверью таились они. Хёнджин с иглой яда. Феликс, чьи пальцы превращались в провода, впивающиеся в его мозг. Чонин, чьи улыбающиеся губы шептали слова, от которых кровь стыла в жилах. Джисон гнался за ним на каком-то ревущем байке, смеясь. А впереди, в конце коридора, стоял Минхо. Не двигаясь. Просто смотрел. И Сынмин знал – добежать до него означало смерть. Но и остановиться было нельзя. Сзади настигала тень с клыками и когтями, пахнущая смогом и разложением – его прошлое, его Нижние Уровни. Он заперт между двумя безднами. Сердце колотилось, как бешеный зверь в клетке грудной клетки. Грудь распирало. Воздух снова не шел…

Он проснулся не с криком, а с тихим, жутким бульканьем. Рот был полон слюны. Тело вздрагивало в мелкой, неконтролируемой дрожи. Даже под химическим гнетом лекарств, паническая атака нашла лазейку. Вегетативный криз. Не такой сильный, как в первый раз, но от этого не менее ужасный. Холодный пот мгновенно выступил по всему телу, пропитывая тонкую рубашку (ее принес Чанбин взамен робы – серая, безликая, как все здесь). Сердце бешено колотилось, пульсация отдавалась в висках, в горле. Тошнота подкатила волной. Он судорожно перевернулся на бок, свесив голову с койки, и его вырвало – скудным, водянистым содержимым желудка на холодный каменный пол. Слезы текли сами собой, смешиваясь со рвотой и потом. Он лежал, трясясь, тихо хрипя, пытаясь вдохнуть сквозь спазм в горле. Жалкий, разбитый, униженный до самой основы своего существа болезнью души, которую здесь считали слабостью и позором.

Кабинет Минхо. Тот же момент.

Минхо не спал. Он редко спал по-настоящему. Полутьма кабинета нарушалась лишь тусклой подсветкой панорамного окна и голубым мерцанием нескольких голографических терминалов. Он стоял у окна, бокал виски в руке – не для удовольствия, а как анкер в реальности. Внезапно, его взгляд, блуждавший по огням Элизиума, резко метнулся к встроенному интеркому на столе. Туда поступал тихий, но отчетливый звук – прерывистое, хриплое дыхание, сдавленный стон, доносящийся из комнаты слуги. Система безопасности включала аудиомониторинг при аномальных звуках.

По лицу Минхо пробежала тень. Не беспокойства. Чистой, неразбавленной ярости. Он швырнул бокал в стену. Хрусталь разлетелся вдребезги, виски брызнуло темными пятнами по полированному камню.

– СУКА! – Его рев, низкий и звериный, разорвал тишину кабинета. – ОПЯТЬ! ЭТО ГРЯЗНОЕ, СЛАБОЕ ТВАРЬ ОПЯТЬ ОРЕТ!

Его кулак со всей силы обрушился на поверхность стола. Тяжелое дерево глухо ахнуло. Он дышал часто, ноздри раздувались, глаза в полумраке горели безумным огнем. Унижение. Это было чистейшее унижение. Его собственность, его клеймо, его позор не могла даже тихо сгнить в своей клетке! Она орала. Рвало. Позорила его стены своим дерьмовым существованием. Ненависть к Сынмину слилась с ненавистью к системе, к СБК, к этой нелепой, душащей цепи, в которую его вковали.

Он нажал на ком воротник, его голос был хриплым от ярости: – ВСЕ. В МОЙ КАБИНЕТ. СЕЙЧАС ЖЕ.

Комната Слуги. Несколько минут спустя.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась об ограничитель. В проеме, залитый тусклым светом из коридора, стоял Минхо. Он казался огромным, заполняющим собой все пространство. Его черная шелковая рубаха была расстегнута, обнажая сильную шею и ключицы. Волосы слегка растрепаны. Но главное – глаза. Они пылали. Холод сменился бешеным, неконтролируемым огнем. Он шагнул внутрь, его взгляд скользнул по Сынмину, сжавшемуся на койке в мокрой от пота и слез рубашке, по лужице рвоты на полу. Отвращение исказило его красивое лицо.

– НЕ МОЖЕШЬ ЗАТКНУТЬСЯ, ДА?! – Его голос гремел, заставляя стены вибрировать. – НЕ МОЖЕШЬ ПРОСТО СДОХНУТЬ ТИХО, КАК ПОЛОЖЕНО ХЛАМУ?! ТЕБЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО НУЖНО ОРАТЬ, БЛЕВАТЬ И ПАХНУТЬ СВОИМ СТРАХОМ НА ВСЮ МОЮ БАШНЮ?!

Сынмин вжался в матрас, пытаясь стать еще меньше. Дрожь усилилась, слезы текли ручьем, но он не издал ни звука, закусив губу до крови. Вид Минхо в такой ярости был воплощением его самых страшных кошмаров.

– Я… про… прости… – выдавил он шепотом, голос сорвался в истерической икоте.

– ЗАТКНИСЬ! – Минхо рыкнул, сделав шаг ближе. Он казался готовым растерзать его голыми руками. – ТВОИ ИЗВИНЕНИЯ – ЭТО ПЛЕВОК В МОЮ СТОРОНУ! Я ПРИГОВОРИЛ ТЕБЯ К ТИШИНЕ, А ТЫ ПРОДОЛЖАЕШЬ МЕНЯ ДРАЗНИТЬ СВОИМ ВОНЮЧИМ СУЩЕСТВОВАНИЕМ! КТО ТЫ ТАКОЙ, ЧТОБЫ МЕШАТЬ МНЕ СПАТЬ?! КТО?!

Он замер над койкой, его дыхание было горячим и тяжелым. Сынмин закрыл глаза, ожидая удара, пинка, чего угодно. Но удар не пришел. Вместо этого раздался ледяной, сдавленный голос Минхо, обращенный не к нему, а куда-то в пространство:

– Я НАНЯЛ ПСИХОЛОГА. Я ПЛАТЮ ЗА ЛЕКАРСТВА. Я ТЕРПЛЮ ЭТО ДЕРЬМО В СВОЕМ ДОМЕ! И ЧТО?! НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТСЯ! ОН ПРОДОЛЖАЕТ БЫТЬ СЛАБЫМ, ЖАЛКИМ КУСКОМ ТРЯПКИ!

Кабинет Минхо. В то же время.

Команда собралась почти мгновенно. Банчан вошел первым, оценивая обстановку – разбитый бокал, пятно виски, сжатые кулаки Минхо, его отсутствие. Лицо охранника стало еще жестче.

– Он у него, – коротко бросил Феликс, тыкая пальцем в голографический экран, выведенный с камеры наблюдения в комнате слуги. На нем было видно, как Минхо стоит над сжавшимся Сынмином.

– Босс на грани, – проворчал Джисон, его пальцы нервно барабанили по рукоятке пистолета у пояса. – Этот слабак доведет его до того, что он его прибьет своими руками. И тогда хана нам всем. СБК устроит разборки.

– Альтернативы? – холодно спросил Чанбин, снимая очки и методично протирая линзы. – Психолог неэффективна в краткосрочной перспективе. Лекарства подавляют симптомы, но не причину. Причина – его фундаментальная нестабильность и несоответствие среде.

– Причина в том, что он – мусор, – тихо произнес Хёнджин, появляясь из тени, как призрак. Его серые глаза были пусты. – Мусор нужно утилизировать. Чисто. Без шума. Я могу сделать это так, что СБК спишет на остаточный стресс или скрытую патологию с Нижних. Одна инъекция. Тихий уход во сне. Проблема исчезнет навсегда. – Он вытащил из внутреннего кармана пиджака маленький флакон с прозрачной жидкостью и тонкий шприц. – Прямо сейчас.

– Идиот! – фыркнул Феликс. – Босс только что устроил истерику из-за того, что тот шумит! Если он сдохнет СЕЙЧАС, особенно после того, как босс к нему пришел? Все подумают, что это Минхо его прикончил! Даже если не докажут – тень останется. Репутация! Его репутация альфы!

– Феликс прав, – кивнул Чонин, его обманчиво мягкое лицо было серьезным. – Убийство сейчас – худший вариант. Но Хёнджин прав в другом: он – мусор. Просто утилизировать его нужно иначе. Использовать. Его страх, его слабость – это ключ. Ключ к нему самому, а через него – к целым пластам информации на Нижних Уровнях. Его можно сломать так, что он станет идеальным шпионом, пешкой. Нужно просто… перенаправить его страх с босса на что-то еще. На что-то, что мы контролируем.

– И пока ты будешь его "перенаправлять", он будет орать по ночам и пугать босса? – съязвил Джисон. – Босс его прибьет раньше.

– Тогда изоляция, – твердо сказал Банчан. – Полная. Звукоизоляция комнаты. Видеонаблюдение – только для охраны. Кормление через шлюз. Никаких контактов. Ни с кем. Психолога – только под моим наблюдением. Свести его существование к минимуму. Если он сдохнет в тишине – это будет выглядеть естественней.

– И босс согласится? – усомнился Чанбин. – Он воспринимает его как личное оскорбление. Изоляция может его не удовлетворить. Ему нужен контроль. Зримый.

Комната Слуги.

Минхо, казалось, немного остыл. Ярость сменилась ледяной, убийственной усталостью. Он смотрел на Сынмина, который теперь просто лежал, закрыв глаза, мелко дрожа, слезы медленно сочились из-под сомкнутых ресниц. Вид этой абсолютной, животной покорности, этого немого страдания, почему-то не успокоил, а еще больше раздосадовал Минхо. Он не получил разрядки от крика. Он чувствовал себя загнанным в угол системой и этой жалкой тварью.

– Ты… – он начал, и его голос был теперь не громовым, а низким, опасным шепотом, – ты мой кошмар. Ты воплощение всего, что я ненавижу в этом мире. Слабость. Зависимость. Грязь.

Он отвернулся, его взгляд упал на лужу рвоты. Отвращение скривило его губы.

– Но ты – мой кошмар. Моя собственность. И я не позволю тебе сдохнуть здесь, как крысе, и бросить меня разбираться с последствиями. И я не позволю тебе орать по ночам, напоминая мне о твоем существовании.

Он резко обернулся, его решение созрело мгновенно, продиктованное не логикой, а диким, собственническим инстинктом и желанием немедленно прекратить этот ночной ад.

– Вставай, – приказал он, его голос не терпел возражений.

Сынмин медленно, с трудом открыл глаза. В них был немой вопрос, смешанный с ужасом.

– Я сказал – ВСТАВАЙ! – Минхо шагнул к койке, его рука схватила Сынмина за предплечье с такой силой, что тот вскрикнул от боли. Минхо дернул его вверх, заставив встать на дрожащие ноги. Сынмин пошатнулся, его рубашка была мокрой и холодной.

– Ты идешь со мной, – прошипел Минхо, таща его к двери. – Ты будешь там, где я смогу видеть тебя. Где я смогу убедиться, что ты не заходишься в очередной истерике. Где ты будешь знать свое место – у моих ног. И если ты издашь хоть один звук… – Он резко остановился, впиваясь в Сынмина взглядом, полным немой угрозы, – …я засуну тебе в глотку твою собственную тишину. Понял?

Сынмин, бледный как смерть, едва держась на ногах, мог только кивнуть, сдавленно хватая ртом воздух. Страх перед тем, куда его ведут, был сильнее страха остаться здесь.

Минхо почти выволок его в коридор и потащил по длинным, темным переходам Спиральной Башни, в сторону своих личных апартаментов. Сынмин спотыкался, его босые ноги скользили по холодному камню. Он не видел изумленных лиц Банчана и Чанбина, мелькнувших в конце коридора, когда Минхо, таща за собой свою дрожащую "собственность", прошел мимо них, не удостоив взглядом. Он видел только широкую спину Минхо и чувствовал ледяную хватку на руке, которая обещала только боль.

Спальня Минхо.

Огромное помещение. Минимализм, доведенный до абсолюта. Гигантская кровать с черным бельем. Панорамное окно во всю стену. Ничего лишнего. Холодно. Стерильно. Как операционная.

Минхо швырнул Сынмина на пол у ножек кровати. Тот упал на колени, сжавшись в комок.

– Здесь, – указал Минхо на участок пола возле кровати. – Твое место. Спать. Молчать. Дышать тихо. Если я услышу твой храп, твой шепот, твой ебучий всхлип – тебе конец.

Он снял пиджак, бросил его на кресло. Потом снял часы, положил их на тумбочку. Рядом с часами лежал длинный, тонкий боевой нож в черных ножнах. Минхо бросил на него взгляд, потом на Сынмина. Угроза была очевидна.

Он лег на кровать, повернувшись спиной к Сынмину. Свет погас, оставив комнату в полумраке городских огней, пробивающихся сквозь тонированное стекло.

Сынмин сидел на холодном полу, прислонившись к кровати. Дрожь постепенно стихала под остаточным действием лекарств и новым, парализующим страхом. Он слышал ровное, глубокое дыхание Минхо. Оно казалось звуком спящего дракона. Рядом, на тумбочке, тускло поблескивал клинок ножа.

Его место – у ног хозяина. На полу. Под взглядом оружия. Чтобы не шуметь. Чтобы не умереть без присмотра. Чтобы быть подконтрольным даже во сне. Это не было милосердием. Это был высший акт владения и презрения. Сынмин закрыл глаза, прижавшись лбом к краю матраса. Запах чистого белья, дорогого мыла и чего-то неуловимого, чисто мужского – запах Минхо – смешивался с его собственным запахом пота и страха. Он не плакал. Седативное и новый, всепоглощающий ужас сковали слезы. Он просто сидел в темноте, в роскошной тюрьме внутри тюрьмы, слушая дыхание человека, который ненавидел его больше всего на свете, и понимая, что выживание теперь зависит от его абсолютной, беззвучной покорности. Даже во сне.