Break the silence

По дороге в больницу майор Ан ничего не объяснял, лишь отмахиваясь дёргал руками и шептал себе под нос что-то странное. Тэхёну казалось, тот строил теории, сопоставлял факты или уверенно ехал на арест, но фраза, произнесённая у дверей кабинета, влепила в него ящик:

— Чутьё. Просто чутьё, господин Ким.

Стоит ли говорить, что даже профессионалы порой ошибаются. Интуиция и удача — вещи одноразовые: на них нельзя опираться как на главный элемент. Тэхён усмехнулся внутри, но при виде погон сдался: эти штуки цепляют явно не за просто так.

— Вы что-то вспомнили? Или то, что лечащий врач Чимина и заявивший об угоне — одно лицо — это уже версия?

— Совпадения, сами по себе, — штука странная, а в нашей работе это, как минимум, связь, — майор Ан повернул дверную ручку, медленно поднёс палец к губам и отворил дверь с удивительной лёгкостью.

Доктор Чон внимательно наблюдал за посетителями, не выпуская из рук просматриваемую кучу бумаг. Его однозначно отвлекли, и по лицу совершенно ясно, не от бессмысленного дела.

— Чем могу помочь?

— Прошу прощения, но у нас есть некая информация, которую стоит проверить. Разрешите присесть? — полицейский, видимо, задал риторический вопрос, раз плюхнулся на стул без каких-либо ответов.

— Неужели я мог вас чем-то заинтересовать?

— Почему вы носите свитер?

— Что?

— Свитер, доктор Чон. В помещении слишком тепло для такой одежды. А оттягивать рукава, да так, чтобы они торчали поверх халата, — безумие, вам не кажется?

Тэхён метал взгляд от одного противника к другому, пытаясь уловить связь между вопросами и сутью вещей. Неужели выбор кофт обычного врача хоть как-то поможет в деле Хосока? Зачем они тратят время на пустую болтовню, когда можно спросить открыто? Если майор Ан таким образом прощупывает почву, то это выглядит крайне нелепо.

— Мне нравится закрытая одежда. Это запрещено?

— Нет, что вы. Разумеется, нет, — теперь Тэхён знает, как выглядит человек, прячущий крупный козырь. — Но тогда почему на этой фотографии вы стоите в футболке? Погода, видимо, позволяла накинуть что-то поверх, раз ваша жена так сделала.

Доктор Чон сперва не мог понять, на каком снимке его рассматривают. Он растерянно оббежал все углы кабинета, пока майор Ан не скосил взгляд в правую сторону, указывая на пристенный стеллаж. Как некоторые люди могут замечать настолько мелкие детали? Тэхён в условиях своего идеального зрения увидел рамку с фотографией, только когда ему назвали её точные координаты.

— Я не понимаю, что вы хотите узнать?

— Ну, для начала, почему заявление об угоне автомобиля было подано лишь спустя трое суток? Невелика потеря, раз так долго откладывали?

— Неправда, я сообщил в полицию в тот же день, — доктор Чон стал говорить немного раздражительно.

— Странно. А вот камеры наружного наблюдения с вашего места на парковке говорят о другом, — майор Ан достал из внутреннего кармана какую-то распечатку. — Второго января вы в первый раз забрали оттуда свою новую машину, а о пропаже старой заявили лишь пятого числа. Где же она была всё это время? Ведь на стоянку её никто не привозил.

— Под моим домом? Это абсурдно?

— Оба автомобиля? Зачем же тогда платить за пустующее место?

Тэхён чувствовал, как в глазницах доктора с минуты на минуту начнут лопаться капилляры. Ему не нравился допрос, атмосфера и непонятные обвинения. Терпение и ровный тон вот-вот испарятся. Чон Тхэхи норовил в любой миг стукнуть кулаком об стол и прогнать нахалов из своего кабинета.

— Говорите по существу, майор Ан. У меня слишком много дел, чтобы выслушивать нелепые домыслы.

— Тогда покажите ваши запястья, и мы закончим.

— Что за бред?

— Значит, отказываетесь?

— Именно.

— Прекрасно, — полицейский указал Тэхёну на дверь и с довольной улыбкой покинул комнату. У него от возбуждения сверкали глаза. Майор Ан точно не чувствовал себя проигравшим.

Выработанное многолетней историей клише, по которому любой представитель закона — это гурман в области «как бы ещё бессмысленнее провести этот день» обязательно с чашечкой кофе справа и папкой «Дело под номером 335. Никому не нужное. Никогда не раскроется» рушилось прямо на глазах. Возможно, причина в уровне опасности, возможно, в желании придать опыту Кореи мировой оглас, а возможно, всё куда банальнее, и суета и азарт — лишь стандартное поведение майора Ана, которого буквально опьяняет вкус загадок и запутанной игры.

— Господин Ким, вы, безусловно, гений.

А Тэхён хлопает глазами, пытаясь поспеть за гиперактивным старичком, и, как всегда, ничего не понимает. Не понимает, куда они бегут, зачем и почему так быстро. Почему Тэхёну двадцать четыре, и он приветствует все дверные косяки, а этому полицейскому далеко за пятьдесят, и его скорость не сбивается даже на крутых поворотах.

— Здорово. А с какой стати?

— Вы отправили своего друга именно в эту больницу, тем самым добавив моим мыслям топливо, — майор Ан даже говорил без отдышки, а это просто немыслимо после преодоления стольких этажей. — Дело в том, что не я принимал заявление об угоне: даже ответ Интерпола не подтолкнул никого разобраться в биографии пострадавшего. Мы просто проверили камеры на его стоянке, но придавать большое значение тонкостям не стали. А зря.

Тэхён чуть ли не перекрестился от радости, когда они остановились возле таблички «кабинет охраны».

— Что в докторе Чоне такого подозрительного? И когда вы успели достать распечатку с его данными?

— Никогда, — прежде чем повернуть дверную ручку, майор Ан достал из кармана тот самый листок и помахал перед лицом Тэхёна надписью «диетическое меню для похудения», — я смухлевал.

В служебном помещении оказалась куча мониторов и два здоровенных лба, удовлетворённо чавкающих купленными в буфете сэндвичами. По их моментальной реакции «рука на ствол» и размазавшейся на полу горчице Тэхён сделал вывод, что чем быстрее полицейский покажет своё удостоверение, тем больше шансов у них не потеснить внизу брошенный обед.

— Спокойно, ребята. Мы из полиции, — майор Ан тыкнул складной красной книжечкой в одного из охранников. — Нам нужны записи со всех камер, начиная со второго января.

— На каком основании? — внезапно появившийся за спиной доктор Чон чуть ли не напугал Тэхёна до икоты. А вот шустрый и весёлый майор только обрадовался.

— Сотрудничать со следствием вы отказались, учитывая, что дело не абы какое, а мирового масштаба...

— Какое сотрудничество?! — Чон Тхэхи не просто кричал: его слюна почти долетала до близстоящих экранов. — Отказ показывать руки — это преступление?

— Во-первых, вы не смогли внятно ответить на вопрос о стоянке автомобиля, во-вторых, прибежали сюда за мной, чтобы не дать посмотреть камеры, ну, а в-третьих, да. Если бы вы ничего не скрывали, то без проблем бы задрали рукава. Теперь у меня есть все основания полагать, что доктор Чон Тхэхи как-то связан с убийцей. Будете дальше упираться и мешать следствию — я официально задержу вас до выяснения обстоятельств.

— Это смешно.

— Жаль, что мне не очень. Столько времени теперь камеры просматривать... Чего столбом стоите? — майор Ан раздражённо повернулся к охранникам. — Быстро скинули все записи на флешку.

— Что вы собираетесь там найти?

— Хороший вопрос, доктор Чон. Поедем в участок вместе и узнаем.

Стоять в углу, наблюдая за меняющимися физиономиями этих троих, Тэхёну совершенно не нравится. Он чувствует себя лишним: негодным замыкающим звеном длинной цепи, поневоле стирающим малахитовый джемпер о местные стены. Почему ему разрешили участвовать в расследовании? Учитывая, что Тэ не помогает, а молча тащится позади, анализируя?

Вся эта игра в сыщиков, постепенно складывающих улики в один ряд, уже жутко осточертела. Конечно, логичнее было бы свалить на усталость, потраченный в пустую день или слишком долгое время вдали от Чонгука, но Тэхён обвиняет даже висящие на стене часы — что угодно, только не адекватные причины. Лучше бы он сидел с Чимином в палате и разговаривал ни о чём: просто скрашивал и без того серые будни лучшего друга.

И где, спрашивается, итог пробеганных за сутки километров? Майор Ан минут сорок не отводит взгляд от компьютера, доктор Чон упорно молчит, стирая подошву о неровности паркета, а детектив Хван злится на обоих: один «слишком спокоен», другой «заебал набирать воды в рот». И если через пять минут топтание на ровном месте не выбьет из-под земли ключ, Тэхён хлопнет либо по башке немому доктору, либо дверью.

— Почему ваше прошлое такое чистое? Примерная жизнь почти всегда скрывает в шкафу владельца гнилые скелеты.

— Так достаньте их, господин Хван, что вам мешает?

— Отсутствие камеры, снимающей чёрный вход, — майор Ан отбросил компьютерную мышку в дальний угол своего кабинета. Признаться, Тэхён почти поверил, что этого человека нельзя вывести. — Больше ни одна вашу старую машину не засветила.

— Какая неожиданность, — доктор Чон скрестил перед собой руки и усмехнулся. — Наверное, потому что её там не было?

— Была, — Тэхён сделал пару круговых движений возле виска, напоминая киношное колыхание памяти, — я помню. Когда курил с Юнги на заднем дворе, у ворот стояла какая-то машина. Она выглядела как та, из новостей. Кажется...

— Какое это было число, господин Ким? — майор Ан от запаха очередной находки буквально оживился.

—...Позавчера?

— Так, пятое января. Посмотрим ещё раз.

Тэхён указал примерный интервал времени, прокрутил запись от начала до конца несколько раз, но всё равно не заметил даже мелькания в кадре красного автомобиля. Он мог ошибиться в марке, но никак не в наличии.

— Стойте. Кажется, я понял фишку, — детектив Хван бросил взгляд на ошарашенного доктора, говорящий открытым «можешь начинать переживать». — Внимательно присмотритесь к часам. Двадцать минут пятого резко перескакивают на шестнадцать сорок. Запись обрезана. Причём очень качественно: в моменты, когда на улице совсем не было машин.

Улыбка майора Ана так натянулась, что дряблая кожа щёк окаменела до неузнаваемости:

— Ещё не поздно начать сотрудничать, доктор Чон.

Тот молчал ещё какое-то время, искал на аккуратных хирургических пальцах помощь или слова оправдания, но такой груз улик, пускай и косвенных, нешуточно давит. Стойкие ломаются, слабые позорно сдаются.

— Семнадцать лет назад к нам в больницу поступил мальчик, — доктор Чон всё ещё выглядел ужасно хмурым и несговорчивым. — Он прокатился под колёсами грузовика: требовалось срочное переливание, но в банке не было достаточного количества крови. Четвёртая группа очень редкая, её всегда не хватает в нужный момент. Поэтому мне пришлось стать донором. Совпал не только резус-фактор: сравнительный анализ выявил ещё и близкое родство. Я узнал, что мальчик живёт в детском доме, и мать отказалась от него сразу при рождении.

— Этим ребёнком был Чон Хосок? — детектив Хван, как всегда, успевал всё подробно записывать.

— Да. Моя интрижка на мальчишнике перед свадьбой обычным «я сожалею» не закончилась. Но усыновить Хосока означало отказаться от настоящей семьи: жена бы ни за что не простила. Поэтому я просто помогал. Давал денег, покупал подарки. Иногда выделял целые дни, чтобы погулять. Хосок говорил, что всё понимает и не держит зла: это естественно, что сын — обуза для матери-проститутки, — доктор Чон глубоко вздохнул, небрежным ударом смахнул со лба проступившие капли пота и, казалось, начал через силу выдавливать из себя последующие слова: — Я понятия не имел, какой он. Слишком мало времени находился рядом, чтобы узнать настоящего. Но мне хотелось устроить Хосоку нормальную жизнь, компенсировать детские обиды, поэтому я предложил ему улететь в Америку, чтобы начать всё с начала. И он согласился, поддерживал связь, рассказывал, как ему нравится университет, как здешняя культура отличается от нашей. Я уже начал думать, что принял единственно верное решение, послав его туда. Но Америка Хосока добила. Не знаю, правда, чем именно, но мальчик с жалким прошлым доломался там до конца.

Тэхён воспринял эту паузу как некую близость к барьеру. Тот стоит немедленно перешагнуть, но неуверенность ставит перед лицом доктора слишком высокие планки. Всё ценное необходимо оставить позади, ведь лишний груз — балласт будущего. С ним нельзя двигаться вперёд: ошибка может намертво приковать цепями.

— Вы знали об убийствах?

— К сожалению, нет. Где-то с месяц назад Хосок сказал, что собирается вернуться. Только частые приводы в полицию за употребление наркотиков мешают ему улететь. Вот я и помог: купил билет через онлайн кассу. Правда, где он взял чужой паспорт, спросить так и не успел.

— А сел на борт Хосок раньше, чем до аэропортов дошла ориентировка, интересно, — майор Ан отвлёкся на телефонный сигнал, затем перевёл взгляд на измотанного реальностью Тэхёна и с крохотной жалостью в голосе добавил: — Продолжайте.

— Сначала Хосок дал мне деньги и велел найти ему какой-нибудь дом. Можно старый, главное, чтобы тот был с большим подвалом и в малолюдной местности. Господи, неужели я не мог додуматься до его целей? — доктор Чон спрятал глаза между пылью и обеденными крошками под столом майора, явно презирая своё жалкое состояние. — Я всё сделал, оформил жильё на себя, и какое-то время мы не общались. А второго января Хосок попросил одолжить ему машину. Как вы знаете, на стоянке у меня была новая, так что жадности не удалось взять верх. После чего случилось это.

Доктор Чон закатал рукава и медленно освободил от толстых слоёв бинта руки.

— Пятого числа Хосок сказал, что серьёзно влип, и лучше бы мне молча и без вопросов заявить об угоне, если не хочу потом оправдываться перед женой. Позаботился о папочке, как мило, не правда ли?

— Он попытался вас убить? — майор Ан не мог перестать рассматривать обуглившиеся  участки кожи.

— Не удивлюсь, если Хосок думает, что у него получилось. А я верил ему до последнего. Не искал подвохов и покорно повторял каждый шаг. Даже просьба встретиться на заброшенной стройке не стала для меня странной: людные места — табу для беженцев, — доктор Чон перевёл дух очередным вздохом и уже как-то просто, словно отпускает болезненный грех, расслабился в лице и продолжил рассказывать дальше: — Хосок ударил меня электрошокером и столкнул в яму с отходами. Потом облил бензином и поджёг. Если бы местные подростки не рискнули потушить меня этим тухлым мусором, я бы вряд ли отделался лишь третьей степенью ожогов.

— Пострадали только руки?

— В основном, да. Хосок убежал сразу же, как кинул вниз спичку. Пламя не успело разгореться и полностью меня накрыть: ребята всё видели со стороны, поэтому подбежали сразу и смогли вовремя вытащить. Даже в скорую позвонили, но я очнулся быстрее, чем она приехала, и ушёл.

— Почему вы молчали, доктор Чон? Неужели после всего этого?..

— Если бы не ваша развитая логика, никто бы ничего не узнал, — Чон Тхэхи сменил облегчение маской серьёзности. — После случившегося я позвонил жене и сообщил о срочном выезде, потому что не мог вернуться домой: для начала было необходимым обработать раны. Всю ночь и последующий день я думал, пытался следовать его мыслям, но никак не мог понять: неужели Хосок так просто мог избавиться от отца, как от лишнего свидетеля? А в обед показали этот чёртов репортаж. Я узнал, что мой сын убийца, но даже после такого попытался его защитить: просмотрел все камеры и на всякий случай обрезал в местах, где машина приближалась к больнице. Станете меня осуждать, майор Ан? Вперёд. Только я всё равно считаю, что поступил правильно.

— Просто назовите адрес дома, который вы купили Хосоку, — Тэхён знает, что есть протокол и стандартная процедура допроса, но он не видит смысла продолжать его сейчас, когда в первую очередь необходимо спасти Юнги. — Протянете время — появится ещё одна жертва.

***

Банальная гордость и отвращение к любому разговору с тем человеком не проломятся даже под диким желанием попросить хотя бы один стакан воды. Юнги изнемогает в темнице уже вторые сутки, и если в ближайшее время он не смочит чуть ли не потрескавшийся от обезвоживания рот, то подотрётся своими принципами на том свете. Лучше оборвать кукольные нитки и сдохнуть среди пятен собственной рвоты, чем позволить Хосоку без конца удовлетворяться безумием очередных идей.

Почему этот псих заставляет Юнги глотать вонючую смесь из низкосортного риса и потовых выделений, но не может додуматься, что помимо голода у человека есть ещё парочка обязательных капризов? Неужели он должен ходить под себя? Хотя в данных условиях гигиена — последнее, чего стоит придерживаться.

— Будет немного щипать, потерпишь?

С какой лаской Хосок пытается обработать рану, которую сам же и нанёс несколько часов назад. Только протереть отверстие спиртом и содрать закоптившуюся кровь — не значит обезопасить Юнги от попадания инфекции. К тому же, медицинская помощь спустя два часа ещё сильнее плющит нулевой шанс.

— Не обижайся, хён. Я могу извиниться, хочешь?

— Хён? — Юнги от этого слова противнее, чем от прикосновений.

— Не нравится? — Хосок отвлёкся от смазывания дырочки кремом, метнулся вперёд и нежно чмокнул его высохшие губы. — Тогда как? Как ты хочешь?

— Какой же ты, блять, мерзкий.

Ощущения такие, что в подвал каждый раз спускается новый человек. Почти все действия Хосока противоречат ранним. Как в той истории с зеркалом, где отражение милой улыбки искажается и начинает двигаться само, где зло подчиняет себе оригинал, но светлая сторона до конца продолжает бороться, где горячие слёзы перестают течь, потому что восприятие боли не поддаётся до последнего, и где сказка имеет счастливый финал, а не бесконечные попытки распрощаться с жизнью.

Юнги стыдится самого себя, когда смотрит на вялое тело. Он посылает ему импульсы, старается оживить, но разорвать оковы наркотика, кажется, невозможно. Хосок не забывает обновлять дозу, стоит чувству омертвения немного спасть. И эта обстановка обещает быть вечной. Рассвет и закат с невозможностью ровно держать веки. Перспективы Юнги выбраться тают с каждой новой иглой.

— А что потом? Когда моё сердце вскроется от этой смеси? Будешь трахать труп?

— Юнги, я же псих. За мной не заржавеет.

Хосок стонал от того, что вдыхал запах его грязного тела, надрачивал член, когда переставал искушать себя и ради любования раздвигал Юнги ноги; он выработал к себе настолько лютую ненависть, что очередной бред не знал, во что отложиться.

— У меня есть жидкость повеселее, — Хосок вытащил из принесённой аптечки ещё один шприц. — Так уж и быть, я дам тебе немного.

***

Телефон в кармане разрывается от постоянного «вз-вз», провоцируя дикое желание выкинуть его в ближайшую кучу снега и развернуться. Быстро зашагать в сторону дома, закрыть дверь и укутаться в плед, игнорируя его колючие приветствия. Больно не физически, а на душе. Чёртова неуверенность и ощущение пустоты — вот кто постоянно лакает чонгуковские просьбы перестать и жрёт, вырывает с мясом, запивая бокальчиком элитного вина. От них нельзя защититься зовом о помощи: никто не увидит даже контура беспощадного самообмана. Вся жизнь Чонгука — сплошное полотно вынужденных пятен, именуемых внушениями отца. Выученный на книжках с невидимыми чернилами, он почти верит, что зря не ушёл тогда вместе с мамой.

А сейчас практически не сомневается.

«Не могу смотреть тебе в глаза, прости. Давай поговорим сообщениями?»

Первая вибрация, которую Чонгук почувствовал в кармане брюк, заразила его приступом внутреннего смеха. И плевать, боже мой, в кой-то веке совершенно всё равно, откуда отец взял подаренный Тэхёном номер. Он вытащил сына на улицу, чтобы потеряться в толпе прохожих и начать строчить смс? Поступок действительно достойный и важность разговора он, определённо, подчёркивает.

«Ответов я не жду, просто выслушай. Взгляни на настоящую реальность. Не считай то, чего не имеешь. Обрати внимание на то, что у тебя есть...»

Чонгук не дочитал и спрятал мобильник. Череда оправданий продолжала поступать с небольшими перерывами, но открывать их никто не спешил. Чонгук делал в своей жизни много бессмысленного, например, более десяти лет жил под контролем отца, поэтому сегодня история перепишется. Главное, поставить себе цель и сказать, чего на самом деле хочешь добиться.

Чонгук останавливается. Смотрит на идущую впереди спину Мёнсу и давится жалким сочувствием. Он улыбается, пока пишет? Интересно даже, какой извилиной нужно думать, чтобы так поступать.

— Либо ты перестаёшь вести себя как последняя сволочь, — Чонгук крикнул так внезапно и громко, что некоторые прохожие взволнованно шарахнулись, — либо мы на этом месте навсегда прощаемся.

И это сработало. Пустило в голову отца подавляющий импульс, раз тот замер на месте и аккуратно обернулся. Чонгук видел его шаткую растерянность, рвущиеся канаты и недоумевающий взгляд. Мёнсу походил на прячущегося от своих же принципов человека. Жаль никто в этом одиноком углу не стремился помогать плачущим.

— Прости, — Мёнсу подошёл вплотную и достал из кармана пачку сигарет. — Не привык, чтобы ты так ко мне обращался. Должно быть, очень сильно ненавидишь.

— Твой цирк меня вдохновил. Как прежде уже никогда не будет.

— Чонгук, открой сообщения.

— Нет.

— Открой.

— Нет.

— Пожалуйста.

Отец не умолял: в нём трепетало совсем иное чувство. Голос ворона с писком синиц. Будто бы он не хочет дрожать и казаться сломленным, будто бы он ещё держится и не натянут. Бушующее состояние на грани срыва — вот что Чонгуку это напоминает.

Он жмёт на кнопку «прочитать» совсем не из любопытства. Чонгук лишь хочет показать отцу, что не зависим от правды. Ему прохладно на её подачу и достойный аргумент. Он не изменится в лице, даже если ком несправедливости застрянет в горле.

И округляет глаза, надеясь, что отец этого не заметит. Восемнадцать однотипных сообщений с единственным содержанием «прости». И больше никаких слов или объяснений.

— Я не хотел потерять ещё и сына, — начал Мёнсу, стоило Чонгуку оторвать от дисплея взгляд. — Мне было невыносимо больно наблюдать за твоим полуживым состоянием, надеясь на чудо. Врачи говорили, что ты психически нестабилен. Не выходишь из депрессий, кричишь, когда к тебе кто-либо приближается.

— Мама умерла у меня на глазах, как ещё...

— Проблема заключалась не только в этом, — Мёнсу сделал пару затяжек и виновато скосил глаза. — Ты замкнулся в себе из-за потери слуха, Чонгук. Но всё изменилось, попадись тебе снова клавиши.

Видимо, отца совсем не смущают прохожие, изредка тыкающие в них пальцы, потому что некоторые, должно быть, узнают. Он продолжает дымить в самом центре улицы и сужать складки на лбу, пытаясь выглядеть непринуждённо. Будь в его руках бокал дорогого коньяка и хорошая сигара, разговор бы, несомненно, давался не так тяжело.

— Люди оценили твою игру, — продолжил Мёнсу, — назвали гением. Посвятили «маленькому музыканту» кучу статей и добрых пожеланий. Особенный Чонгук заинтересовал их, стал предметом обожаний. А ты ничего не понимал и улыбался, пока тебе хлопали. Но люди — существа непостоянные. Сегодня они превознесли тебя, завтра с позором опустили.

— Обычный я никому был не нужен?..

— Извини. Но ты сам это всегда понимал. Всегда, Чонгук.

— Ошибаешься...

— К сожалению, нет. Мой сын вернулся, только потому что они на него смотрели. В этом мире нет гуманности: он безжалостен и дик. Выживают лишь те, которые отличаются. Успешная операция бы прикрепила к тебе статус простого музыканта. Чонгук, простого, никак не особенного. И к чему бы это привело?

— Я же говорю, пап, ошибаешься, — Чонгук почувствовал в руке очередную вибрацию, прочитал сообщение и подавленно улыбнулся. — Существовал по меньшей мере один человек, которому сначала понравилась моя музыка.