Тропа в Ад

Настроение главы:

Фил крепко прижал Микаэлу к себе, чувствуя, как ее колотит мелкая, нервная дрожь, словно пойманную птицу. Его большие, теплые ладони бережно обхватили ее лицо, заставляя смотреть в его встревоженные зеленые глаза.

— Микуленок, все хорошо, — прошептал он тихо, его голос звучал хрипло и взволнованно, отражая ее собственный испуг. В ее расширенных от ужаса зрачках он видел отражение собственного страха и беспомощности. Она не ответила, лишь судорожно вцепилась в его куртку, прижавшись всем телом, словно ища спасения в его близости.

Прошло несколько долгих, мучительных минут, пока дрожь постепенно не утихла, а дыхание не выровнялось, становясь более спокойным, но все еще прерывистым. Она так и не смогла произнести ни слова о водителе, о внезапно нахлынувших воспоминаниях. В ее голове роились тревожные мысли, разъедающие сомнения:

"Возможно, это всего лишь игра воспаленного сознания? Может, я схожу с ума от горя?"

— Пойдем, — с натянутой, болезненной улыбкой прошептала она, отстраняясь и слабо потянув его за руку в сторону величественного здания архива, словно хрупкая кукла, повинующаяся невидимой нити.

Долгая, изматывающая волокита с оформлением пропуска казалась бесконечной. Холодный взгляд регистраторши, требование многочисленных подтверждений личности и прочая бюрократическая рутина создавали ощущение, что они пришли не в хранилище истории, а на аудиенцию к самому королю, чье время бесценно. С каждой минутой эта затея казалась Микаэле все более бессмысленной и тягостной.

Лишь спустя час томительного ожидания их наконец проводили в небольшой, пыльный кабинет, отведенный для изучения родословных ее семьи. Микаэла с изумлением огляделась. Высокие стеллажи, уходящие под самый потолок, были плотно заставлены пожелтевшими от времени книгами и свитками.

"И все это — о моей семье? О моих корнях, о моем прошлом, о котором я никогда не задумывалась?"

*   *   *

Долгое время они молча перебирали ветхие документы, пытаясь отыскать хоть какую-то ниточку, малейшую зацепку, проливающую свет на прошлое. Стопка за стопкой пыльных бумаг переходила из рук в руки, а часы незаметно скользили в полумраке кабинета. За окном уже сгущались сумерки, а Микаэла, свернувшись калачиком в старом кожаном кресле с продавленной обивкой, устало вглядывалась в пожелтевшие страницы, пытаясь вычитать между строк хоть какое-то упоминание о живых родственниках.

В царившем в архиве хаосе найти что-то конкретное казалось почти невозможным.

— Фил! Прекрати мельтешить туда-сюда! Лучше бы помог! — раздраженно прошипела Микаэла, с силой захлопнув очередную папку.

— Старая мудрость гласит... эм-м... двум копателям прошлого в одном архиве делать нечего! — с напускной важностью изрек Фил, опираясь на книжный шкаф и озорно подмигивая ей. — Да и потом, ты же втайне обожаешь, когда я кручусь рядом и отвлекаю тебя от этих скучных бумажек, — его веселый голос эхом отразился от высоких полок.

— Вот за такую "любовь" я тебе сейчас уши надеру, сильно ты бессмертный, — мрачно процедила Микаэла, ее глаза метали молнии. — Нашел хотя бы что-то? Ты как всегда "помог" — ноль целых, ноль десятых информации. — она с силой бросила в его сторону свернутый в тугую трубку старый пергамент.

— Ну почему сразу ноль? Я тут подумал... А вдруг ты вообще... приемная? Раз уж никаких внятных зацепок насчет твоей кровной родни не находится, — Фил ловко поймал пергамент и скорчил обиженную гримасу.

— Еще одно такое предположение, и твою задницу найдут за городом, живописно привязанной к самому старому и корявому дубу. И никто, клянусь, не вспомнит, как она там оказалась, — ледяным тоном пообещала Микаэла, и в ее глазах мелькнули зловещие огоньки, давая понять, что она говорит абсолютно серьезно.

— Все-все, молчу.. Просто пытался разбавить эту гнетущую атмосферу вселенской скорби и древних тайн. Но, признаю, вышло как-то... кривовато, — выдохнул Фил, поднимая руки в примирительном жесте.

— Фил... ты иногда бываешь просто невыносим, — простонала Микаэла, закатывая глаза и откладывая в сторону тяжелую пылью книгу.

— Зато я рядом, Мика. Всегда к твоим услугам, — лукавая ухмылка скользнула по его губам. — Даже если это означает копаться в этих проклятых пыльных архивах и выслушивать живописные угрозы расправы в ближайшей лесополосе, — он подошел ближе и осторожно положил теплую руку ей на плечо.

*   *   *

За окном окончательно стемнело, и вскоре архив должен был закрыться на ночь. А особых успехов они так и не добились. Казалось, они то и дело нащупывали слабую нить, но она тут же обрывалась, теряясь среди бесконечных документов, словно сами древние свитки и книги хранили свои тайны особенно тщательно.

Перебирая потрепанные тома на одной из высоких полок, из страниц старой, переплетенной вручную книги выпало несколько пожелтевших страниц. И каково же было их изумление, когда они поняли, что это те самые недостающие страницы из того самого блокнота. Слабая, едва зародившаяся надежда на раскрытие этой зловещей тишины в их жизни придала им новых сил в конце этого изнурительного вечера.

И снова перед ними возникли эти странные ребусы — непонятный язык, причудливые рисунки, будто оставленные рукой древнего мага. Надежда и отчаяние сплелись в тугой узел в душе Микаэлы, словно играя в жестокие шахматы судьбы, где ставки слишком высоки.

"Но все же, как гласит старая поговорка, одна находка — хорошо, а две — еще лучше".

Несколько важных открытий они все же смогли сделать. Ключом к родовым силам оказался ее фамильный амулет — тот самый серебряный кулон, который мама носила, не снимая, и который теперь, после ее потери, Микаэла бережно хранила как память, как главную нить, связывающую ее со всем светлым в ее жизни. Микаэла инстинктивно сжала небольшой, прохладный серебряный кулон на шее, словно пытаясь защитить его от невидимой угрозы, даже не осознавая, от чего именно.

В найденном отрывке дневника упоминалась бабушка, отрекшаяся от рода, и говорилось о ее сыне и его дочери. Мама на этих страницах словно предостерегала саму себя, напоминая ни в коем случае не отдавать кулон брату.

Девочка, которая получит кулон до достижения двух лет, сможет обладать великой силой — этот ранний возраст был опасным порогом. А дядя никогда не отличался ни добрыми делами, ни хорошей репутацией — об этом красноречиво говорили мамины записи.

Вопросов стало еще больше, чем ответов...

"Кто этот таинственный дядя? Сколько лет его дочери? В какую опасную историю ввязалась? Почему все это так тщательно скрывалось? Проявятся ли вообще какие-то силы, если кулон достался только сейчас?"

От наплыва мыслей голову сдавило тугой болью. Они проделали огромную работу, разыскивая эти крохи информации, но мучительное ощущение, что они упустили что-то важное, продолжало терзать Микаэлу изнутри.

Домой они возвращались поздно, вымотанные физически и морально. Заехав по пути перекусить, аппетита не было ни у кого, и Фил почти силой заставил Микаэлу съесть несколько ложек чего-то теплого и жидкого. Ее подавленное состояние изматывало не только ее, но и его, заставляя чувствовать собственное бессилие.

*   *   *

Подъезжая к ее темному, молчаливому дому, пару минут они сидели в тишине, пока он не решил сказать:

— Завтра мероприятие у Соулов... Тебе желательно там быть. Отец стабилизировал какие-то проблемы в бизнесе, так что об этом можно пока не беспокоиться, но... теперь ты одна представляешь семью Притс...

— Фил, я понимаю, — прервала она его тихим голосом, положив свою холодную руку на его теплую ладонь, словно пытаясь успокоить не только его, но и себя.

— Если ты не хочешь, Мика... мы что-нибудь придумаем... — он смотрел на нее с тревогой и заботой, боясь, что она снова начнет себя разрушать.

— Это нужно сделать, иначе эти старые ворчуны все испортят. Это не проблема, я буду там. До завтра, — она быстро вышла из машины, не давая ему ничего ответить.

Дома ее встретила удушающая тишина, густая, мрачная атмосфера, словно все замерло. В полумраке гостиной ее взгляд невольно остановился на старой семейной фотографии, запечатлевшей давно ушедшее беззаботное прошлое.

Микаэла стояла перед этим хрупким осколком счастливого времени, ее пальцы судорожно сжимали деревянную рамку. Она изо всех сил пыталась сохранить хрупкое подобие спокойствия на лице, но внутри бушевала яростная буря невысказанного горя и отчаяния. Тихие шаги Фила за дверью не остались незамеченными, но она предпочла замереть, не двигаться, продолжая отчаянно цепляться за ускользающие остатки самообладания.

Фил тихо вошел и, заметив ее неподвижную фигуру, осторожно подошел сзади. Он обнял ее, бережно прижавшись щекой к ее холодным волосам.

— Я знаю тебя, Мика... Столько лет... Я вижу тебя насквозь, — прошептал он ей на ухо. — Тебе не нужно прятаться за этими стенами, возводить баррикады между нами. Я вижу твою боль, я понимаю, — его голос дрогнул.

Он помолчал немного, давая ей время отреагировать на его прикосновение и слова.

— Я выслушаю все, если ты захочешь говорить. Если нет... я просто постою рядом. Чтобы ты знала, что ты не одна. Чтобы было кому принять все, что накопилось внутри, — тихо продолжал он, боясь сделать лишний шаг, сказать хоть одно неверное слово.

В этот момент хрупкая плотина, сдерживавшая ее горе, наконец прорвалась. Микаэла всхлипнула, и слезы хлынули неудержимым потоком, обжигая ее щеки. Она резко повернулась к Филу и закричала, срывая голос, в котором звучала вся ее боль и отчаяние. Ее кулаки обрушились на его грудь, разряжая накопившееся отчаяние и гнев.

— Почему?! Почему я осталась одна?! Почему все так разрушилось?! — ее крик эхом отдавался в тишине дома.

Она продолжала кричать и бить его, а Фил молча принимал ее удары, позволяя ей выплеснуть всю свою боль и горечь.

— Я не сильная девочка! Никогда ею не была! Я не хочу быть сильной... — крик сорвался, и в этих словах звучала такая беспомощность, такая глубокая, невыносимая боль.

Ее голос дрожал, постепенно затихая, словно иссякал источник ее страданий. Силы начали покидать ее. Она перестала бить его и, обессилев, просто прижалась к его груди, уткнувшись лицом в его плечо. Рыдания все еще сотрясали ее тело, но становились все тише и тише, пока не превратились в тихие, судорожные вздохи.

Фил крепко обнял ее, чувствуя, как ее тело обмякает, как тяжелая ноша покидает ее. Он прижимал ее к себе, позволяя выплакать всю свою боль, зная, что слезы — это тоже лекарство. Он чувствовал, как ее силы окончательно иссякли, и она медленно, словно утомленный ребенок, погружается в сон, уставшая от борьбы, от необходимости быть сильной, от необходимости жить дальше.

*   *   *

Очнувшись после тяжелого вечера, ночь на удивление окутала Микаэлу звенящей тишиной. Казалось, даже ее собственные кошмары, обычно цепкие и настойчивые, наконец-то утомились от беспрестанного преследования. Проспав долгие часы, захватив почти все утро, она ощущала тело налитым тяжестью, а в голове гудело, как рассерженный улей, то ли от изнуряющей усталости, то ли от непривычно долгого, беспробудного сна. Но эта физическая разбитость казалась ничтожной платой за неожиданное облегчение: впервые за долгие, мучительные месяцы ее сон был ровным и пустым, без ужасов, терзавших сознание. И даже ценой такой вялости и апатии это воспринималось как хрупкий, нежданный дар судьбы.

Прижавшись к мягкой спинке кровати в комнате, она медленно, словно собирая разбитую вазу по осколкам, пыталась восстановить в памяти события вчерашнего дня: был ли на самом деле тот водитель? Неужели она нашла фрагменты блокнота матери?

И тот болезненный момент, когда рухнули все ее внутренние стены, когда она, наконец, позволила себе выплеснуть всю свою боль и отчаяние перед Филом... Двоякие, противоречивые чувства боролись внутри Микаэлы. Он был рядом, видел ее сломленной, видел, как рухнула та тщательно возведенная крепость, за которой она так упорно скрывала свои эмоции от всего мира, даже от него.

Сидя на краю кровати, она закрыла лицо похолодевшими ладонями. Ей было стыдно за свою слабость, за тот момент беззащитности. Ведь он всегда был рядом, ее незримая опора, а она до последнего упрямо пыталась казаться сильной, непроницаемой, несмотря на весь тот кошмар, что творился вокруг. Она так боялась дать себе хоть малейшую слабину, позволить себе рухнуть в бездну отчаяния...

*   *   *

Приближался полдень, но никто так и не нарушил тишины ее комнаты. Солнечные лучи лениво скользили по половицам, а внутри Микаэлы бушевало странное, тягостное смятение. Эту гнетущую атмосферу внезапно разорвала резкая вибрация телефона, лежавшего на прикроватной тумбочке. Сообщение от Фила:

"Подъем, сонное царство! Вечернее обещание в силе? Не смогу тебя забрать, буду ждать там... Шепчутся, там обалденные новые десерты, смотри не пропусти самое вкусное😉"

Эти простые, заботливые слова заставили ее губы дрогнуть в слабой, неуверенной улыбке. Он знал ее, знал, как легонько дернуть за нужные ниточки, вызвать хотя бы тень прежней живости в потухших глазах, даже находясь далеко.

Ответив коротким "Буду" и подмигивающим смайликом, она с тяжелым вздохом поднялась с кровати. Нужно было собираться.

Одна мысль об этих светских мероприятиях вызывала у нее тошноту. Скопище старых, чопорных ворчунов, чьи лица казались застывшими масками лжи и лицемерия. Фальшивые улыбки, вязкая лесть, скользкий обман, хищные взгляды из-под нахмуренных бровей — вот единственное, что, казалось, царило в этом прогнившем мире. Но теперь, когда она осталась одна, она не могла игнорировать эти обременительные обязанности.

Бизнес отца теперь держался на плечах других, более опытных партнеров, среди которых был и отец Фила. Микаэла чувствовала себя беспомощной марионеткой в этой сложной игре, не понимая ни правил, ни ставок. Да и желания вникать в эти хитросплетения у нее не было. Быть улыбающейся куклой, кивать в ответ на пустые фразы, терпеть лицемерные комплименты и скрытые подножки, угождать капризным клиентам, чьи лица она едва запоминала... Женщина в бизнесе, особенно такая молодая и неопытная, как она, редко воспринималась всерьез.

Лишь немногим удавалось пробить эту стену мужского шовинизма и добиться настоящего влияния. Только одна женщина, по слухам, долгие годы держит их в ежовых рукавицах, но никогда не посещала никаких мероприятий, предпочитая отправлять доверенных представителей. По крайней мере, так рассказывал отец, пытаясь безуспешно вовлечь ее в бизнес, когда она отчаянно сопротивлялась.

"Возможно, той влиятельной женщины никогда и не существовало? Просто городской миф? Красивая сказка для таких наивных дурочек, как я?" — с горькой усмешкой подумала Микаэла, глядя на свое бледное отражение в зеркале.

Она всегда металась в поисках себя, словно заблудившаяся в лабиринте собственных желаний. Пробовала одно, другое, третье, на чем-то задерживалась на пару лет, находя мимолетное утешение, но затем снова срывалась, ведомая неутолимой жаждой чего-то настоящего.

Ничто не приносило того глубокого спокойствия и истинной увлеченности, оставляя лишь рисование картин — единственное занятие, которому ее учила мама в редкие свободные минуты. Но с ее уходом краски словно потускнели, а мольберт так и остался стоять в творческой комнате, одинокий и запыленный, словно безмолвный укор. Возвращаться туда было физически больно, словно прикасаться к кровоточащей ране. Ведь ее больше не было... не было ее звонкого смеха, ее испачканных в ярких красках рук, ее платья в вечных живописных разводах. Мама любила этот творческий хаос, считая, что именно он приносит в искусство нечто большее, чем мучительная тишина и умиротворение момента.

Проходя мимо приоткрытой двери творческой комнаты, Микаэла невольно замедлила шаг, задержала дыхание. Внутри все болезненно сжалось, будто кто-то с силой сдавил ее сердце. Она скользнула взглядом в узкую щель, увидев застывшие на палитре засохшие краски, одинокий мольберт, на котором так и остался незаконченный пейзаж.

Ей так отчаянно хотелось, чтобы все это оказалось лишь кошмарным сном, чьей-то злой, бессмысленной шуткой. И чтобы, толкнув дверь, она снова увидела ее — живую, смеющуюся, танцующую в своем любимом измазанном красками платье, увлеченно рисующую что-то странное, но с такой любовью и страстью к холсту, словно на нем был заключен весь мир, и она отчаянно пыталась запечатлеть его ускользающую красоту. Но это были лишь мучительные, терзающие воспоминания, жестокая шутка продолжалась, и она никак не могла проснуться от этого кошмара, ощущая лишь холодную, безжалостную пустоту вокруг.

*   *   *

Спустившись на кухню, Микаэла услышала приглушенное шкворчание и манящий, почти осязаемый аромат готовящейся еды. Диана, молчаливая тень, оберегавшая их дом с незапамятных времен, крутилась у плиты, создавая свой неизменный, утешительный обед. Желудок Микаэлы невольно отозвался тихим урчанием, голод медленно, но верно брал свое, хотя аппетит все еще приходил с трудом, как нежеланный гость.

На звук ее шагов Диана обернулась, одарив ее мимолетной, но теплой улыбкой и уважительным кивком, после чего снова погрузилась в свои кулинарные таинства. Диана редко тратила слова попусту, ее присутствие в их семье было настолько давним, что Микаэла не помнила времени без этой тихой, заботливой женщины. Несмотря на годы, Диана выглядела удивительно молодо, излучая спокойствие и утонченную доброту.

После молчаливого обеда, за который Микаэла смогла выдавить из себя лишь несколько благодарных слов, она поднялась в свою комнату. Предстоял неприятный, почти мучительный ритуал, собраться на это ненавистное светское мероприятие, на эту добровольную каторгу. Выбор платья всегда повергал в уныние. Ее душа тянулась к удобным джинсам и мягким свитерам, к практичным вещам, не сковывающим движений, а не к этим воздушным, девичьим нарядам, которые, казалось, жили своей отдельной, чуждой ей жизнью в шкафу.

Наконец, спустя казавшуюся вечность, выбор был сделан. Рассматривая свое отражение в зеркале, Микаэла тщательно скрывала косметикой бледное, измученное лицо и предательские синяки под глазами — следы бесконечных бессонных ночей, проведенных в борьбе с кошмарами и воспоминаниями.

Перед ней стояла хрупкая, словно надломленный цветок, уставшая девушка с глубокими, карими глазами, в которых все еще тлела искра упрямства. На ней было короткое вечернее платье глубокого, бездонного черного цвета, сотканное из самой ночи, поглощающее весь свет. Верх платья плотно облегал ее миниатюрную фигуру, подчеркивая изящную линию плеч и тонкую талию, перехваченную широкой бархатистой лентой, мягко контрастирующей с гладкой тканью. Пышная юбка, казалось, парила вокруг нее легким облаком, сотканным из множества невесомых слоев ткани, украшенная едва заметными мерцающими точками, которые при малейшем движении вспыхивали, создавая иллюзию танцующих на ткани далеких звезд.

Тонкую шею девушки обвивала серебряная цепочка, на которой покоился мамин кулон, почти незаметный, но наполненный смыслом и теплом. Длинные, темные, как крыло ворона, волосы достигали почти до талии, казались еще одной тенью, окутывающей ее хрупкую фигуру. Лишь с одной стороны несколько прядей были небрежно приподняты маленькой заколкой в виде матового серебряного цветка — едва уловимая деталь, но придающая всему строгому образу неожиданную нотку нежности и уязвимости.

"Траур еще не окончен, и эти старые стервятники должны это понять, оставив свои попытки копаться в чужих делах, — с вызовом всматривалась в свое отражение Микаэла. — Это нужно сделать. Держать голову высоко поднятой, не показывать ни капли слабости."

Та девушка, которая смотрела на нее из зеркала, была уже другой, не той беспечной девчонкой, какой она была когда-то. Все изменилось, словно мир перевернулся с ног на голову. Нехотя, с каким-то внутренним, почти физическим отвращением, она сама себя пугала этой внезапно появившейся стальной ноткой в глазах. Она никогда не была такой... внутренняя боль, словно яд, медленно меняла ее, делая резче, нетерпимее, отравляя ту беззаботную легкость, которая когда-то была ее неотъемлемой частью.

*   *   *

Солнце медленно скользило за багровый горизонт, и безмятежная тьма вечера неслышно подкрадывалась к затихающему миру за окном особняка Притсов. Собравшись с последними силами и машинально проверив все детали своего наряда, Микаэла направилась к черному автомобилю с вежливым, но отстраненным водителем, присланным Филом. Его собственная занятость в делах не позволила ему лично ее забрать, что вызывало у нее легкое чувство тревоги и одиночества.

Дорога до особняка Соулов заняла совсем немного времени, но каждая минута, проведенная в тишине салона, казалась тягучей и мучительной. Она неотрывно смотрела в окно, борясь с противоречивыми мыслями и внезапным желанием развернуться и вернуться в свою пустую комнату.

"Зачем я вообще на это согласилась?" — отчаянно промелькнуло в голове.

Выйдя из машины перед величественным, ярко освещенным особняком, она почувствовала острое желание сбежать, спрятаться под тяжелым одеялом в своей комнате, где хотя бы стены были родными.

Направившись внутрь, в огромный, гудящий зал особняка Соулов, Микаэла почувствовала, как яркий свет бьет в глаза от обилия хрустальных люстр, и поразилась размерам этого безвкусно роскошного пространства. Она наивно надеялась незаметно проскользнуть мимо шумных групп гостей, побыть здесь неприметной тенью, призраком, и чтобы никто не обратил на нее внимания. Но эти хрупкие иллюзии разбились в тот же миг, как только она сделала несколько шагов вглубь зала. Множество глаз тут же обратились к ней, сопровождаемые шепотками и любопытными взглядами, скользящими по ее черному платью, по ее бледной коже. От этого внезапного внимания по спине пробежала неприятная дрожь, но показывать свою слабость было нельзя. С высоко поднятой головой она прошла к сервировочному столу с напитками, взяла высокий бокал с искрящейся жидкостью и сделала быстрый глоток, тут же поморщившись от неожиданной горечи. Это оказался крепкий алкоголь.

"Черт... ну и ладно, постою так."

Но эти навязчивые взгляды становились все более невыносимыми, а Фил все еще опаздывал, оставаясь ее единственной надеждой на хоть какое-то подобие спокойствия в этом змеином клубке.

Чей-то особенно внимательный, изучающий взгляд начал болезненно терзать ее и без того нестабильное эмоциональное состояние. Это было не просто раздражение, в горле начал подниматься ком, а по телу пробежала ледяная дрожь, вызванная не столько холодом, сколько необъяснимым страхом.

Медленно повернув голову в сторону этого невидимого мучителя, Микаэла с неприятным удивлением обнаружила, как к ней направляется сам Эмет Соул. Высокий, массивно сложенный брюнет с пронизывающими голубыми глазами, одетый в безупречно белый костюм, двигался к ней с уверенной, хищной грацией.

Она не раз слышала о нем нелестные отзывы, и его приближение не вызывало у нее ни малейшего удовольствия. Его семья занимала одно из самых влиятельных положений в городе, сам он был известен своей хваткой в бизнесе и, к ее искреннему недовольству, пользовался успехом в модельных съемках, что, впрочем, не удивляло с его самоуверенным, смазливым лицом. И самое отвратительное — его скандальная репутация неутомимого сердцееда, бабника, шла далеко впереди него.

Пока она погрузилась в размышления, вспоминая то, что знала об Эмете, она не заметила, как он уже оказался рядом. Его рука внезапно легла ей на талию, скользя по тонкой ткани платья, и в ход пошли его приторно-сладкие, заученные комплименты::

— ...и поверьте, ваше сияние затмевает все тусклые звезды этой ночи. Такой неземной красоте совершенно не место в одиночестве. Разрешите пригласить вас на танец, прекрасная незнакомка?

— Соул, от вашего приторного льстивого вздора у меня возникает острое желание вернуть обратно все изысканные угощения этого сомнительного банкета, — прошипела Микаэла, смотря на него с ледяным спокойствием, в котором едва скрывалось отвращение. — Не льстите себя жалкой надеждой, что мое нынешнее состояние делает меня легкой добычей на этот вечер. Можете даже не мечтать. Вы все еще полны энтузиазма продолжать этот бессмысленный диалог?

Ее взгляд скользнул на бокал с красным вином в его руке, и в глубине карих глаз мелькнула мимолетная, злая искорка.

Минута напряженной тишины повисла между ними, словно натянутая струна. Эмет сделал большой глоток вина и тут же скривился.

— Странно... С каких это пор стали подавать такое... подогретое вино? — с наигранным удивлением выдал он, пытаясь скрыть недовольство неприятным вкусом, но не отрывая изучающего взгляда от Микаэлы.

— Ну что вы так сразу, такая очаровательная девушка... Я всего лишь хотел... — слегка опешив от ее резкости, но не теряя своего самоуверенного вида, он продолжал фамильярно держать ее за талию.

— Ваше "хотел" мне прекрасно известно, Эмет. И поверьте, ваша громкая репутация ловеласа бежит впереди вас на несколько утомительных миль. Даже если на мне траур, это совершенно не означает, что я потеряла способность видеть насквозь ваши дешевые, избитые уловки, — фыркнула Микаэла, с трудом подавляя желание сбросить его навязчивую руку, сохраняя внешнее подобие спокойствия, но ее глаза метали невидимые молнии.

В этот самый напряженный момент в зал вошел Фил. Издалека наблюдая за этой неприятной сценой и прекрасно помня недавние "подвиги" Эмета с другими девушками, он не выдержал. С решительным видом он направился к Микаэле, а на лице застыла натянутая, явно фальшивая улыбка. Подходя, Фил уверенно взял ее за руку и слегка потянул на себя, так, что рука Эмета неловко соскользнула с ее талии.

— Микаэла, дорогая, я как раз тебя искал. Не составишь мне компанию в танце? Боюсь, без твоего очарования этот вечер становится совершенно невыносимым.

— Фил, с огромным удовольствием. Прости, Эмет, но меня уже пригласили, — с благодарностью смотря на Фила Микаэла и едва заметно кивнула ему.

— Надеюсь, вы не заскучаете в одиночестве, Соул. Вечер только начинается, — бросил Фил ему предостерегающий взгляд и повел Микаэлу в сторону танцпола.

На бледном лице Микаэлы промелькнула слабая, благодарная улыбка, и, оказавшись в объятиях Фила, она прошептала ему на ухо:

— Спасибо.

Он ничего не ответил, лишь тепло улыбнулся ей в ответ, радуясь возможности быть рядом и увести ее подальше от этого неприятного типа.

*   *   *

Закончив танец под негромкую мелодию, Фил почувствовал, как напряжение не покидает хрупкое тело Микаэлы. Ее глаза, несмотря на попытки улыбаться, оставались печальными, а взгляд то и дело ускользал в сторону, словно она чувствовала на себе тяжелые, недобрые взгляды. Она выделялась среди нарядно разодетых гостей своим черным платьем, безмолвно напоминая о недавней утрате, о ее все еще незажившей ране.

Решив хоть немного разбавить эту тягостную атмосферу и подарить ей глоток свежего воздуха, Фил бережно взял ее под руку и повел на просторную веранду, откуда открывался вид на темнеющий сад.

— Кстати, хотела тебя попросить об одной небольшой услуге, — тихо произнесла Микаэла, опираясь на прохладные перила и устремляя взгляд в бархатную черноту ночи, усыпанную далекими звездами.

— Неужели, ваша светлость наконец-то снизошла до своего верного раба? — с нарочитой учтивостью и доброй усмешкой Фил попытался разрядить обстановку своими привычными подколками.

— Обойдешься без раболепия, — лениво закатила глаза Микаэла. — Скорее, отправишься в виртуальные шахты копать.

— Э-э-э, на такое соглашение я точно не подписывался... — театрально возмутился Фил, скрестив руки на груди и надув щеки.

— Давай немного серьезнее, — вздохнула Микаэла, отрываясь от созерцания ночного неба. — Сможешь найти для меня информацию об одном человеке? Моем дяде. В маминых записях я нашла только его имя — Алан Грейд. Больше никаких зацепок.

— Без проблем, — с довольной ухмылкой отозвался Фил, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном. — Пару ловких взломов пары-тройки баз данных, и завтра вся подноготная этого мистера Грейда будет у тебя на столе.

Он питал слабость к таким вещам, получая почти физическое удовольствие от проникновения в чужие информационные сети, будь то корпоративные тайны или чьи-то личные секреты. И возможность помочь Микаэле делала это занятие еще более привлекательным.

— Буду ждать, — тихо выдохнула Микаэла, снова опираясь на резную ограду и устремляя взгляд в темнеющую даль сада. — Филипп... мне сейчас очень нужно немного побыть одной. Ты не будешь против?

Ничего не ответив, лишь понимающе кивнул и легонько похлопал ее по плечу, чувствуя ее усталость и потребность в уединении. Он развернулся и неспешно направился обратно в шумный зал, оставляя ее наедине со своими мыслями и ночной тишиной.

*   *   *

Неизвестно, сколько времени она простояла там, вглядываясь в темные очертания сада, в колышущиеся под легким ветерком ветви деревьев. Их безмолвное присутствие казалось каким-то странным образом гипнотическим, успокаивающим. В какой-то момент будто пелена спала с ее глаз, какое-то едва уловимое изменение произошло в окружающем мире, но она не сразу смогла понять, что именно.

Неосознанно коснувшись юбки своего платья, она вдруг с недоумением осознала, что ткань под ее пальцами совсем другая. Опустив взгляд, Микаэла с изумлением увидела, что ее черное платье сменилось на другое. Теперь на ней было одеяние глубокого зеленого цвета, сотканное казалось из самой листвы, с полупрозрачными голубоватыми элементами, и причудливые узоры вьющихся лоз и нежных листьев. А ее длинные, темные, как вороново крыло, волосы вдруг стали струящимися волнами светло-голубого цвета, отливающими перламутром в лунном свете. Недоумение переросло в настоящий шок.

"Сон? Галлюцинации, вызванные усталостью и пережитым стрессом?"

Она бросилась к каменному фонтану, расположенному в центре веранды, инстинктивно желая увидеть свое отражение в темной воде, но то, что она увидела, повергло ее в еще больший ужас. Это была она... и в то же время совершенно другая.

Волосы, ставшие светло-голубыми, словно застывшая лунная вода, обрамляли знакомое лицо. Карие глаза сменились на два мерцающих огонька — огненно-красных, пронизывающих взгляд. И платье... Оно словно сливалось с окружающей темнотой, переливаясь оттенками изумруда и сапфира. Только маленький серебряный кулон матери по-прежнему покоился на ее шее, напоминая о единственной незыблемой связи с прошлым. Опираясь на холодный камень фонтана, Микаэла инстинктивно сжала кулон в руке, пытаясь хоть как-то объяснить происходящее.

"Неужели во мне действительно что-то есть? Но мама в своих записях ясно давала понять, что ведьмы в рода могли одновременно владеть лишь одной, максимум двумя стихиями."

А в отражении Микаэла видела, как вокруг нее словно пульсируют энергии четырех разных элементов. Она не могла оторвать взгляда от своего преобразившегося отражения, парализованная шоком и непониманием.

"Почему это происходит сейчас? Почему так внезапно?"

Пока в ее голове бурлил хаотичный поток мыслей, под рукой, опирающейся на влажный камень фонтана, что-то едва заметно зашевелилось. Убрав руку, она с удивлением обнаружила там небольшой, изящный цветок, которого, минуту назад там не было. Его лепестки переливались, словно в миниатюре заключали в себе всю палитру ночного сада.