Тропа в Ад

Настроение главы: Nightcor — NUMB

Внутри бушевала яростная буря эмоций, с каждым шагом ком в горле становился все больше, словно пытаясь задушить ее изнутри. Она бежала в дом, казалось спасаясь от невидимого преследователя, от самой этой невыносимой реальности. Накрывающая волна горя и отчаяния подкашивала ноги, заставляя спотыкаться на ровном месте, а внутри все разрывалось на мелкие, кровоточащие осколки. Она неслась по лестнице на второй этаж, словно одержимая, стремясь запереться в своей скорлупе, скрыться от этого жестокого мира, укрыться от самой себя, от той ледяной руки отчаянья и той сверлящей боли, что безжалостно сжимала ее изнутри.

Ворвавшись в пустой кабинет отца, будто в спасительную пещеру, она захлопнула за собой дверь с оглушительным стуком, и тут же прижалась к холодной деревянной поверхности спиной, ища хоть какой-то опоры в этой внезапно рухнувшей вселенной. В комнате царила звенящая, могильная тишина, лишь бледный, безжалостный свет с высокого окна полосовал пыльный воздух неподвижными лучами. Предательская, горячая слеза обожгла щеку, за ней потянулась вторая, третья... Она так отчаянно не хотела плакать на похоронах отца, хотела казаться сильной, чтобы он, где бы ни был сейчас, не увидел, как страдает его маленькая девочка в этот последний, мучительный миг их расставания. Но силы, словно песок сквозь пальцы, иссякли, и рыдания, рвущиеся из самой глубины души, вырвались наружу, слезы хлынули неудержимым потоком, обжигая лицо. В груди казалось застрял острый камень, сжимая и терзая каждый вдох. Боль, тупая и пульсирующая, заполняла разум и тело, сковывая движения, дышать становилось все труднее, каждый вдох давался с неимоверным усилием. Она судорожно сжала ткань платья на груди побелевшими пальцами, впиваясь в себя, пытаясь физически выцарапать эту невыносимую боль, оставляя на коже багровые следы от ногтей. Скользнув по двери, она осела на колени, спиной прижавшись к холодному дереву, и судорожно, беззвучно всхлипывала, как раненый зверь. Воздуха катастрофически не хватало, в ушах звенело, от мучительной боли в груди перед глазами начали плыть темные, расплывчатые пятна, голова раскалывалась на части невыносимой болью.

"Неужели это конец? Неужели так выглядит смерть?"

Внезапно дверь кабинета задрожала от сильных, настойчивых ударов, и донесся приглушенный, встревоженный крик, пробивающийся сквозь пелену ее горя:

— Микаэла! Ты там? Открой дверь! — еле слышно донесся испуганный голос Фила.

Но она не смогла издать ни единого звука, словно все голосовые связки парализовало от ужаса и боли, а в глазах окончательно померкло, и сознание, как хрупкая нить, оборвалось в тот же миг...

*   *   *

Веки казалось налились свинцом, и она с трудом разомкнула их, видела все сквозь густую, серую пелену, но знакомые, размытые очертания ее комнаты позволили с облегчением понять, что она хотя бы не в больничной палате с ее резким запахом лекарств.

— Так рад, Мика, что ты проснулась... — выдохнул Фил тихим, сорванным голосом, его лицо, осунувшееся от беспокойства, склонилось над ней. Он осторожно держал ее холодную руку в своих теплых ладонях и мягко, успокаивающе поглаживал ее другой.

— Все хорошо, — еле выдавила она пересохшими губами, чувствуя, как саднит горло, а потрескавшиеся губы болезненно растягиваются при каждом слове. Сколько мучительных часов или даже дней прошло в этой беспамятной тьме, знала лишь безжалостная судьба.

— Скажи это дверям в кабинет, — с кривой, измученной усмешкой произнес он, в его глазах все еще читалось вчерашнее отчаяние.

— Какого хрена, Фил?! — возмущенный, едва слышный шепот сорвался с ее пересохших губ. Она попыталась судорожно поискать глазами стакан с водой, но Фил уже протягивал ей его, предугадывая каждую ее потребность. Осушив залпом, будто путник в пустыне, она жадно облизала пересохшие губы, и в горле стало немного легче, хотя тупая, ноющая боль в груди никуда не делась, лишь притупилась на мгновение.

— Сколько времени прошло?

— С того момента, как я с грехом пополам выломал те чертовы двери в кабинет, сутки... — безразлично ответил он, но в его голосе все еще звучала усталость и пережитое волнение.

"Сутки. Целые сутки вычеркнуты из жизни, погружены в беспамятство..." — горько подумала она, но легче от этой информации не стало.

— Это был кабинет моего отца! — выделив каждое слово, срывающимся шепотом прошипела Микаэла, в ее глазах блеснула невыплаканная обида.

— А что ты предлагаешь мне сделать? Выйдя с кладбища после похорон отца, ты понеслась, как безумная, не оглядываясь! Даже не заметив, как я, черт побери, бежал за тобой, пытаясь догнать!

— Бежал? — удивленно прошептала она, словно эта информация стала неожиданным откровением в той густой пелене горя, что окутывала ее сознание.

— Ну ладно, танцевал с бубном, — слабо, измученно улыбнулся он, стараясь хоть как-то разрядить эту гнетущую, давящую атмосферу отчаяния.

— Иди ты... — Микаэла слабо, беззлобно кинула в него подушку, и на ее бледных губах впервые за долгое время появилась еле заметная, слабая улыбка, как робкий цветок, пробивающийся сквозь замерзшую землю.

— Ну вот, мой милый Микуленок наконец-то подал признаки жизни, — Фил нежно, почти невесомо коснулся ее щеки кончиками пальцев и легонько, по-братски ущипнул.

— Дурак... спасибо, — пробормотала она, потирая покрасневшее место, где он ее ущипнул, но в голосе уже звучала еле уловимая теплота.

Он был рядом, как и всегда, ее верный, неунывающий Фил, друг с самого детства, разделявший с ней и беззаботные радости, и теперь это невыносимое горе. Всего на два года старше, но порой вел себя как беспечный ребенок, вызывая у нее невольное ощущение старшей сестры, опекающей младшего брата.

Микаэла Притс. Возраст? Имеет ли он сейчас хоть какое-то значение, когда ты вдруг становишься взрослой в одночасье? Ведь когда умирают родители, мы становимся взрослыми независимо от цифр, нас насильно вырывают из беззаботного детства. Хотелось, чтобы это был всего лишь кошмарный, липкий сон, страшная сказка на ночь, и не более. Тяжело, почти физически больно осознавать, что теперь ты одна в этом огромном, равнодушном мире, и никто больше не поддержит так безоговорочно и безусловно, как они... Днем она бежала от своих разъедающих чувств, на холодных похоронах отца так и не смогла проронить ни единой слезинки, словно внутри все окаменело, а боль продолжала сжимать ледяными тисками, не давая вздохнуть. Все слезы, казалось, были выплаканы за долгие, мучительные месяцы ожидания и надежды, которые теперь безвозвратно рухнули.

*   *   *

На следующее утро, когда первые лучи робкого солнца пробились сквозь занавески, Микаэла, чье лицо все еще хранило бледный отпечаток отчаяния, наткнулась на Фила, копающегося в остатках выломанной двери кабинета. Несмотря на весь пережитый ужас, видеть его, с такой сосредоточенностью пытающегося вернуть хоть какой-то порядок в этом хаосе, показалось ей почти комичным, и на ее губах появилась слабая, усталая усмешка.

— Знаешь, — хрипловато начала она, опираясь о дверной косяк, — Эти живописные щепки совсем не вписываются в интерьер.

Фил вздрогнул, обернулся и, увидев ее, вымученно улыбнулся, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, несмотря на утреннюю прохладу.

— О, проснулась, соня. А я тут, понимаешь ли, облагораживаю пространство. Думал, сделаю тебе сюрприз.

— Сюрприз? — приподняла бровь Микаэла. — Больше похоже на место преступления после набега варваров.

— Ну, знаешь ли, с некоторыми особами по-другому не получается, — буркнул Фил, отбрасывая в сторону кусок сломанной древесины.

— Но раз уж ты так настаиваешь на порядке... Если эти руины не исчезнут до вечера, боюсь, твой любимый ноутбук отправится в мусорное ведро, — глаза Микаэлы на мгновение блеснули озорством, той самой детской искоркой, которую Фил так отчаянно хотел увидеть вновь.

Он театрально схватился за сердце.

— О, нет, только не мое сокровище! Ладно, ладно, сдаюсь, капитулирую. Значит, быть новым дверям. Но с тебя — кофе и что-нибудь вкусненькое к нему. В знак моральной компенсации за мои страдания.

Микаэла кивнула, и эта крошечная уступка, этот привычный обмен колкостями, словно тонкая ниточка, связала их с прежней, более светлой жизнью. Хоть они и не были кровными родственниками, их связь, зародившаяся еще в песочнице, была прочнее многих семейных уз. Они поддразнивали друг друга, спорили по пустякам, но в моменты настоящего горя их поддержка становилась незыблемой.

Фил с показным энтузиазмом принялся за работу, то и дело неуклюже роняя инструменты и ругаясь себе под нос, что вызывало у Микаэлы слабые, но такие долгожданные улыбки. Его нелепые попытки справиться с дверью действительно разгоняли сгустившуюся в доме тьму, словно кто-то открыл окно, впуская свежий воздух. Их тихие шутки и редкие смешки напоминали о тех временах, когда их голоса беззаботно звенели в этих стенах, и Фил всегда умел смотреть на любые трудности с заразительным юмором и азартом.

"Все пройдет. И это тоже пройдет", — словно говорил каждый его неуклюжий взмах молотка.

Внутри этого высокого, рыжеволосого парня с вечно взъерошенной шевелюрой жил удивительно добрый и забавный ребенок, способный своим теплом растопить любой лед. А его изумрудные глаза... Микаэла поймала себя на том, что смотрит в них, и впервые за долгое время чувствует не только боль, но и что-то похожее на благодарность, на слабую надежду. В этих глубоких, зеленых оттенках словно горел неугасимый огонь жизни, призывающий подняться, идти дальше, не сметь сдаваться.

Иногда ей казалось, что Фил — это слишком хорошо, чтобы быть правдой, почти нереальный, выдуманный спаситель, но шрам на ее щиколотке — следствие их давней детской шалости — болезненно возвращал ее к реальности. Он был рядом, он остался ее единственной, верной опорой... единственным, порой грубоватым, но таким необходимым пинком, чтобы снова захотеть жить.

Пока он с показным энтузиазмом орудовал молотком, сопровождая каждый удар своими неизменными, звенящими шуточками, Микаэлу необъяснимо тянуло в кабинет отца. Это была мучительная, почти физическая тяга, смешанная с острым, ноющим страхом перед воспоминаниями о той невыносимой боли, что она там испытала. Словно луна, притягиваемая невидимой силой, она обошла Фила и направилась к массивному рабочему столу отца, ища в его молчаливом присутствии утешение. Опустившись в большое кожаное кресло, она тут же почувствовала себя маленькой и беззащитной, будто Дюймовочка в огромном цветке.

В голове вихрем проносились обрывки воспоминаний — тихие часы, проведенные здесь с отцом. Вот она, маленькая, уютно устроившись у него на коленях, сжимает в руке цветные карандаши, и они вместе придумывают волшебные истории, его голос, низкий и бархатный, рассказывает о далеких королевствах и храбрых рыцарях. Это было их тайное убежище, их маленький мир, которым они не делились даже с мамой. Эти внезапные, яркие вспышки прошлого больно давили на сердце, вызывая острую тоску. Она скучала до физической боли. По щеке предательски скатилась горячая слеза, за ней последовала вторая, влажный след на бледной коже — усталый всхлип вырвался невольно.

"Неужели время когда-нибудь сможет залечить эти глубокие, болезненные раны внутри?"

— Микуленок? — взволнованный, слегка дрожащий голос Фила разорвал звенящую тишину комнаты.

Микаэла вздрогнула, словно от неожиданного прикосновения, и резко отпрянула, неловко задев стопку документов и книг, лежавших на краю стола. Бумаги и потрепанные обложки с глухим стуком рассыпались по полу. Она подняла встревоженный взгляд на Фила, в его зеленых глазах плескалось искреннее беспокойство.

— Все хорошо, — хрипловато произнесла она, пытаясь скрыть дрожь в голосе, — Просто воспоминания... Наши с отцом вечера здесь, его истории... — ее взгляд поник, скользя по упавшим бумагам, пытаясь прочесть в них ответы на свои вопросы.

Фил подошел, осторожно провел ладонью по ее волосам, чувствуя их шелковистость. Он понимал ее боль без слов, всем сердцем желая забрать ее себе, оградить от этих мучений, но знал, что это было не в его силах.

Наклонившись, чтобы собрать разбросанные бумаги, ее пальцы наткнулись на знакомую, потертую синюю обложку блокнота. Сердце болезненно сжалось. Резкое, словно удар током, воспоминание пронзило ее — это был мамин блокнот. В детстве она часто видела, как мама что-то увлеченно записывала в нем, но никогда не позволяла заглядывать внутрь, храня его тайну. Единственное, что осталось от мамы — ее серебряный кулон с тонкой гравировкой, который она никогда не снимала и никому не доверяла, будто это был ключ к ее самой сокровенной сущности.

— Выйду подышать воздухом, справишься? — тихо спросила она Фила, крепко прижимая к груди потрепанный, такой знакомый блокнот, казалось это была последняя нить, связывающая ее с матерью.

— А разве ты мне помогала тут гвозди забивать? — уголки его губ тронула слабая, но такая родная улыбка.

— Ты неисправим, — слабо толкнув его в плечо, Микаэла наконец позволила себе короткий, усталый смешок, как тонкий луч света пробился сквозь темные тучи.

Сжимая блокнот мамы, словно драгоценность, она направилась во двор, остро нуждаясь в одиночестве, в тщетной надежде ощутить хотя бы отголосок маминого присутствия, поверить, что все произошедшее — лишь кошмарный сон.

Выйдя на задний двор, она направилась к просторной, увитой плющом беседке, утопающей в тени раскидистого старого дуба. Возле самого порога, лежал их старый пес Норд, его седая морда покоилась на лапах.

"Он вообще что-то делает, кроме как спит?" — промелькнула у Микаэлы усталая мысль.

Умостившись на мягких, выцветших подушках беседки, она с трепетом открыла блокнот. К ее огромному удивлению, большая часть текста была написана на совершенно незнакомом языке. Эти странные символы не напоминали ни один язык, с которым она когда-либо сталкивалась, ни буквы, ни иероглифы — ничего.

"Что это...?"

Лишь на нескольких пожелтевших листках проскальзывали понятные слова, обрывки фраз, как мимолетные случайные островки в море неизвестности, а рядом были тщательно нарисованные ветви родословной и знакомый до боли рисунок маминого кулона. Внутри все сжалось от сложной смеси чувств: страха перед неизвестным, острого любопытства и щемящей потери. Страх узнать что-то:

"Что мама могла скрывать от нее? От отца?" — в голове начинался хаос, паника подступала ледяной волной.

Неожиданно у старого дуба возле беседки без видимой причины вспыхнуло несколько веток, будто их коснулось невидимое пламя. Страх мгновенно сковал ее, деревянная беседка, старый сад, полный сухих листьев и веток... и словно по чьей-то злой воле, мир вокруг изменился в одно мгновение — ни с того ни с сего набежали тяжелые тучи, и хлынул проливной дождь, барабаня по крыше беседки.

"У погоды тоже своя депрессия?"— с горькой иронией подумала она.

А этот старый мохнатый пес Норд так и продолжал безмятежно спать,не замечая ни странного пламени, ни внезапного ливня. Через несколько минут пламя на ветках так же внезапно успокоилось, словно его и не было, как и ливень — тучи рассеялись, и яркое солнце снова осветило сад, заставляя сверкать капли дождя на траве, словно россыпь бриллиантов.

Успокоив дрожащие мысли, Микаэла попыталась сосредоточиться на разрозненных записях, это было трудно, пальцы нервно перелистывали пожелтевшие страницы, пытаясь собрать все воедино, найти хоть какую-то закономерность. Но взгляд внезапно остановился на том, что несколько страниц в середине блокнота были безжалостно вырваны...

Вдруг чьи-то руки неожиданно опустились ей на плечи, заставив подпрыгнуть от испуга.

— Где же мои сладости? — довольный, расслабленный голос прозвучал прямо у ее уха, заставляя вздрогнуть всем телом.

— Я когда-нибудь тебя точно убью за эти идиотские шутки, Филипп Хросс! Ты меня до смерти перепугал! — она резко вскочила и начала колотить его кулаками по спине и плечам. Тот, смеясь, попытался убежать, кружил вокруг беседки, но она, задыхаясь от возмущения, не собиралась сдаваться. Он заплатит за то, что ее сердце на мгновение ушло в пятки.

— Все, все, сдаюсь! — взмолился Фил, подняв руки перед собой в знак капитуляции. — Согласен просто на чай с печеньками.

— Да ну тебя, тут такое важное дело, а ты со своими дурацкими шутками! — запыхавшись, устало промолвила она, возвращаясь на свое место на мягких подушках беседки.

— Да что там у тебя? Всемирный заговор? Нас атакуют инопланетяне? Или мы все погибнем от метеоритного дождя? — с его лица не сходила широкая ухмылка, когда он присел напротив нее, скрестив ноги.

— После твоих слов я даже не знаю, что из этого всего хуже, — с сарказмом ответила Микаэла, откидываясь на спинку и продолжая рассеянно листать страницы блокнота.

— Так нечестно, хоть дай маленькую подсказку, — начал он скулить, изображая побитого щенка.

— Тут странный язык, большая часть текста совершенно непонятна, только какие-то обрывки фраз и странные рисунки. А еще... она писала, что была ведьмой...

— И прям на метле летала? — удивленно прервал ее Фил, широко раскрыв глаза.

— Нарываешься, — устало вздохнула Микаэла, но в ее голосе уже не было прежней резкости.

— Шучу, шучу! Может, это какая-то секта так называлась, или клуб любительниц фэнтези? А что за язык? Покажи, — Фил протянул руку к блокноту в ее руках.

Бегло просмотрев несколько страниц, он достал свой телефон, щелкнул камерой, фотографируя незнакомые символы, и пару минут сосредоточенно копался в своем устройстве.

— Странно... Похоже, такого языка не существует ни в одной базе данных... — задумчиво потер он свой подбородок.

— Охренеть какая помощь, Фил! И что мне теперь делать с этой ценной информацией? — в ее голосе проскользнула раздраженная нотка, но уже без прежней силы.

— Ну, Микуленок, давай с остальным попробуем разобраться. Может, среди этих обрывков есть что-то еще?

Они склонились над блокнотом, изучая пожелтевшие страницы вместе, прошло немало часов, пока они пытались хоть как-то сложить этот странный ребус из понятных слов и загадочных символов. Мама была ведьмой... и эта особенность передавалась только по женской линии... Но Микаэла никогда ничего подобного не знала и не слышала от мамы.

"Какие силы? Я? Простая девчонка..."

Они оба были в полном недоумении. Единственной зацепкой оставалось упоминание о бабушке, которая много лет назад отказалась от своего рода, еще до рождения Микаэлы. Мама лишь вскользь упоминала в записях, что у бабушки есть сын, который приходился маме двоюродным братом. Остальное было скрыто за непроницаемой ширмой неизвестности, за стеной непонятного языка.

— Может, съездить в архив? Там могут храниться какие-то документы, записи о твоей семье, родословная... — неожиданно вспомнил Фил, ободряюще обнимая ее за плечи.

— Возможно, хоть там найдутся какие-то ответы... Спасибо, Фил, — слабая, но искренняя улыбка осветила ее усталое лицо.

— Тогда завтра с утра рванем, Микуленок. Мы все узнаем, найдем, я с тобой.

— Угу, — Микаэла благодарно кивнула, прижимая к себе мамин блокнот.

"Может быть, я все же не одна... И какие же тайны ты хранила, мама?"

*   *   *

Ночь выдалась мучительной, сон бежал от Микаэлы, словно испуганный зверь. Едва веки смыкались, в сознание врывались кошмары, ужасающие картины, преследующие ее уже долгие, бесконечные месяцы. И каждый раз она просыпалась сдавленным криком, сердце бешено колотилось, тело покрывала липкая испарина, и она судорожно вжималась в холодные простыни, ища хоть какого-то спасения в неподвижности. Эта внутренняя агония была невыносимой, каждая новая ночь лишь бередила незаживающие раны.

После очередного кошмара сон так и не приходил, оставляя лишь изматывающую усталость и тяжелые тени под глазами. Наутро, разбитая и опустошенная, она встретила Фила у машины. Его обычно лучистое лицо омрачила хмурая тень, и он недовольно ворчал себе под нос, усаживая ее на пассажирское сиденье с такой же осторожностью, как если бы перевозил хрустальную вазу.

Единственным слабым лучом надежды на короткий сон была долгая дорога в архив. Поместье Притсов располагалось далеко за пределами шумного, суетливого центра Харса, и путь в сторону архива занимал несколько долгих часов, которые утренние пробки лишь безжалостно растягивали. Фил не спешил, краем глаза наблюдая за ее измученным профилем, надеясь подарить ей хоть немного покоя в дреме.

Он не раз предлагал остаться с ней на ночь, чувствуя ее хрупкость и потребность в поддержке. Но все его робкие попытки разбивались о ее твердое "Мы уже давно не дети, Фил, это неправильно", хотя в глубине души он готов был отдать все, лишь бы быть рядом, разделить ее боль, просто держать за руку в этой кромешной тьме. Она словно не замечала той нежности и тревоги, что сквозили в каждом его взгляде, держа его на безопасном расстоянии как "брата".

*   *   *

Ее разбудил шум машин и остановившийся автомобиль Фила. Они приехали. Машина припарковалась на противоположной стороне улицы от величественного, почерневшего от времени здания архива. Казалось, сама история дышала из его высоких окон. Многие поколения семей бережно хранили здесь свидетельства своего рода, боясь потерять драгоценную нить, связывающую их с прошлым.

Но Микаэлу это никогда особо не интересовало. Родители никогда не говорили о родственниках, в их просторном доме никогда не звучали чужие голоса, кроме голосов друзей отца по бизнесу и маминых немногочисленных знакомых. Им было хорошо в своем уютном мирке, но этот мир рухнул в одночасье, и теперь их больше нет... В висках начинала стучать навязчивая боль, бессонные ночи и постоянное ноющее чувство в груди, будто там поселилась ледяная рука, усиливали ощущение полного истощения.

"Найдем ли мы здесь то, что ищем? Есть ли хоть какой-то шанс раскопать правду в этой пыли времен?"

Выбравшись из машины, Микаэла машинально двинулась через дорогу, погруженная в свои мрачные мысли. В следующее мгновение мимо них, не сбавляя скорости, пронеслась взревевшая мотором черная машина, едва не задев ее. Фил с молниеносной реакцией успел дернуть ее за руку, оттаскивая назад, на тротуар. Но взгляд Микаэлы был прикован к мелькнувшему лицу водителя. Холодный ужас сковал ее тело, мелкая дрожь пробежала по коже, а в сознание хлынула мутная, болезненная волна воспоминаний.

"Это был он!"