Ночной Предвестник

Класс давил, словно тесная коробка, где сгустившаяся темнота и напряжение казались почти физическими. Шепотки, острые, словно иглы, и презрительные взгляды преследовали его – бесполезного Деку. Это стало негласной, но укоренившейся традицией школы Альбедо, подкрепленной многолетним молчаливым согласием учителей.

Учитель русского языка, не спеша, вёл урок, объясняя материал тем немногим, кто в этой гнетущей атмосфере класса ещё пытался что-то усвоить. Подросток не питал иллюзий относительно поведения преподавателя — это не была слепота, скорее, полное безразличие.

Он убедился в этом печальном факте всего неделю назад, когда Ка-чан подставил ему подножку после уроков, прямо на глазах у выходящего учителя. Реакция преподавателя русского была предсказуемой: он даже не обернулся на звук падения. Его тихие шаги, удаляющиеся из класса, прозвучали для Мидории как личное предательство. И вместе с тем, он чувствовал себя таким… никчемным.

Не все учителя были равнодушны к травле, которой подвергался подросток. Некоторые, как, например, учитель математики, не только закрывали глаза на происходящее, но и активно подливали масла в огонь, выставляя его виновником во всех конфликтах. Дважды его несправедливо отстраняли от занятий за якобы развязанные им драки, хотя он был лишь жертвой.

В отчаянии он пытался понять мотивы учителей, найти ответы на мучительные вопросы: «Почему? Зачем они так поступают?». Но простых ответов не существовало, они терялись в лабиринте противоречий, подобно его собственным сбивчивым мыслям.

Может, они просто злые? Но почему тогда их жестокость обрушивалась именно на него, в то время как к другим ученикам они относились куда снисходительнее? Попытки разобраться в этом, казалось бы, простом вопросе приводили к страшной, разъедающей душу мысли: «Неужели я сам во всем виноват?»

Изуку втянул голову в плечи, пытаясь стать еще незаметнее под этим гнетущим потолком ненависти. Спина непроизвольно ссутулилась, словно пытаясь защитить не только внутренности, но и истерзанную душу. Он старался не смотреть ни на кого, фокусируясь на пятне на парте перед собой – маленьком, ничем не примечательном дефекте дерева. Любое движение глаз могло быть истолковано как вызов, любое поднятие головы – как повод для новой порции насмешек.

Сердце колотилось неровно, как пойманная в ловушку птица. Каждый шепоток, каждый смешок – даже если он не был адресован ему напрямую – отдавался болезненным уколом. Он чувствовал, как по щекам разливается предательский румянец стыда. Стыда… за что? За то, что он есть?

Когда учитель русского монотонно вел урок, Изуку мысленно возвращался к тому дню, когда Ка-чан подставил ему подножку. Образ удаляющейся спины учителя вспыхнул перед глазами с болезненной четкостью. В груди разливалась горечь. Не обида, нет, обида предполагала какую-то степень удивления. Здесь же было лишь тягучее разочарование, подтверждение того, что он и так знал. Его падение было настолько неважным, настолько предсказуемым, что не заслуживало даже взгляда.

Стиснув зубы, он сжал кулаки под партой. Ненависть к самому себе, противная, липкая, пыталась просочиться сквозь трещины его защитной оболочки. «Никчемный… бесполезный…» – эти слова, словно ядовитые капли, разъедали его изнутри.

Крутившиеся мысли о бесполезности не давали покоя, гризли его изнутри заставляя себя ненавидеть. И чем больше росло его собственное ощущение бесполезности и никчемности, тем больше Мидория хотел доказать обратное. Показать всему миру и в первую очередь самому себе, что его жизнь имеет значение.

Он поднялся с парты прямо во время урока, казалось все мысли растворились в воздухе оставляя только одну навязчивой впивающуюся в самое сердце. Он не мог сидеть здесь упиваясь своей никчемностью, ему нужно было убедиться, что он был прав.

Резкий звук отодвигаемого стула нарушил монотонное бормотание учителя, заставив несколько голов обернуться. Изуку, сжав побелевшими пальцами край парты, поднялся на дрожащих ногах. Сердце колотилось где-то в горле, словно пытаясь вырваться наружу.

Шепот пробежал по классу, словно тихий ветерок по полю пшеницы. Он чувствовал на себе десятки изучающих взглядов, некоторые – удивленные, другие – насмешливые. Впереди, словно скала, высилась спина учителя, все еще увлеченного объяснением какой-то грамматической конструкции.

«Что… что я делаю?» – промелькнула паническая мысль, но ноги уже несли его к выходу. Каждый шаг отдавался гулким эхом в оглушительной тишине класса. Он чувствовал, как по спине пробегает холодный пот.

Учитель, наконец, заметил движение. Его голова медленно повернулась, очки блеснули на солнце, проникающем сквозь окно.

– Мидория? Что случилось? Куда ты? – его голос был удивленно-раздраженным.

Изуку остановился, как вкопанный, спиной к классу. Слова застревали в горле, словно ком. Он чувствовал, как щеки заливает краска стыда и волнения. В голове царил хаос. Он не мог объяснить, почему вдруг сорвался с места. Просто не мог больше сидеть, слушая бессмысленные предложения, когда в это время…

– Мне… мне нужно… – он запнулся, не в силах подобрать нужные слова.

– Нужно? – учитель поднял бровь, явно не впечатленный. – Что может быть настолько важным, что нельзя подождать до конца урока?

По классу прокатился тихий смешок. Изуку почувствовал, как его лицо горит еще сильнее. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Это… это срочно, – выдавил он, наконец, не поворачиваясь. Он не мог видеть их лица, их насмешливые улыбки.

– Срочно? – учитель повторил его слова с явным недоверием. – Ты уверен? Или ты просто хочешь прогулять урок?

Бакуго фыркнул где-то с задней парты. Изуку даже не нужно было оборачиваться, чтобы представить его самодовольную ухмылку.

– Мидория, я не понимаю твоего поведения, – учитель покачал головой. – Если у тебя нет уважительной причины…

– Есть! – выпалил Изуку, не выдержав. Он сам удивился резкости своего голоса. Тишина в классе стала еще более напряженной.

Он почувствовал, как на него смотрят все взгляды. Впервые за долгое время он не прятался, не сжимался под их давлением. Внутри него поднималась какая-то странная смесь отчаяния и решимости.

– Я… я должен убедиться… – пробормотал он, уже тише. – Я должен проверить…
– Проверить что? – учитель нахмурился.

Изуку замолчал. Как он мог объяснить? Как мог сказать, что ему нужно убедиться, что его анонимное сообщение не было проигнорировано? Что жизни людей могут зависеть от того, насколько серьезно полиция восприняла слова какого-то беспричудного подростка?

– Это… это касается… он снова запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. – Это касается…

Он не мог сказать. Просто не мог. Слишком нелепо, слишком невероятно звучали его подозрения.

– Мидория, ты тратишь мое время и время всего класса, – учитель вздохнул. – Если у тебя нет четкого объяснения, вернись на свое место.

Изуку стоял, не двигаясь, словно парализованный. Он чувствовал, как шанс ускользает от него. Если он сейчас вернется, то до конца дня будет мучиться от неизвестности, от сомнений.

Взгляд случайно упал на окно. Сквозь мутное стекло он увидел кусочек серого неба. И почему-то именно сейчас его вдруг охватило острое чувство – чувство, что он должен действовать. Немедленно.

Собравшись с духом, он сделал глубокий вдох и, не поворачиваясь, выпалил:
– Извините, сенсей. Но мне действительно нужно идти.

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и выбежал из класса, оставив за спиной тишину, нарушенную лишь тихим шепотом и удивленным возгласом учителя. Сердце бешено колотилось, ноги несли его по коридору, прочь от давящей атмосферы класса, прочь от насмешек и равнодушия. В голове была лишь одна мысль: он должен убедиться. Должен проверить. Даже если это окажется глупостью. Даже если он пожалеет об этом.

Легкие жгли огнем, сердце бешено колотилось, ноги, не знавшие разминки, отказывались слушаться после безумного бега. Но подросток упрямо бежал, не останавливаясь ни на секунду, чтобы перевести дыхание. Он замер лишь у разграбленного ювелирного магазина, согнувшись пополам, упираясь руками в колени и жадно хватая воздух, словно задыхающийся путник в пустыне.

Когда дыхание наконец выровнялось, он рухнул на асфальт от изнеможения в ногах и осознал содеянное. Битва у "Жемчужины" уже закончилась, оставив после себя лишь пролом в потолке, зияющий черной дырой на фоне предрассветного неба. Эта рана на теле города словно кричала о недавней схватке.

Он сбежал с урока, презрев все правила, примчался к ювелирному, понимая, что будет здесь только обузой. Все испортил, дал очередной повод для насмешек. Должно быть, он чувствовал себя преступником, нарушившим все мыслимые и немыслимые законы. Но вместо этого странное тепло разлилось в груди. "Маски" повержены. Порочный круг ненависти и мести, затянувший их и весь город, наконец-то разорван.

И сделал это не какой-то именитый герой, не явившийся чудесным образом Символ Мира. Это был он, обычный беспричудный подросток, в которого никто не верил. Он.