Погибель на закате

Гастонский горный хребет, Марбэлия
30-е апреля, 521 год эры смешения

Ни к ней, ни к Элодии никто приходить не должен был. С этой мыслью, Ринда отворяла дверь их покоев тому, кто настойчиво в нее постучался поздним вечером того дня.

К ее удивлению, перед ней предстал паренёк, который со дня их приезда передавал ей приглашения на различные мероприятия, в основном организованные Советницей Гадо. Хансон уже успела понять, что он являлся ее личным посланником или помощником, но позже послеобеденного времени парень никогда не появлялся. Сиюминутно возникшая мысль заставила насторожится.

— Прошу вас пройти за мной. — невозмутимо изъявил ей он, намекая на добровольно-принудительную необходимость.

Ринда не занервничала, но смерила его внимательным взглядом. Он мог увести ее куда угодно, быть может она шла на собственную казнь. Но с чего бы?

«Вчера ты спала с мужем Эсты. А до этого досаждала ей аккуратными, но весьма нахальными издевками.» — учтиво напомнила ей память, а Хансон уже успела убедиться сколь вспыльчива и ревностна была эта Советница. Не то чтобы она хоть на капельку сожалела о содеянном. — «Не говоря о произошедшем с Файзой на маскараде, неизвестно насколько сильно я уязвила ее гордость.»

Обернувшись, чтобы посмотреть на стала ли этому короткому разговору свидетельницей Элодия, Ринда запахнула атласный халат, который одела поверх черно-белой кружевной ночной рубашки и ступила за порог.

Парень, не промолвил ни слова, спокойно повел ее по коридорам отеля, которые она тщательно запоминала, пока они не свернули в неприметный проход. Внезапно остановившись, он сказал:

— Мне нужно завязать вам глаза. Необходимая мера. Я сниму повязку, как только мы откажемся на месте. — едва ли извиняющимся тоном произнес посланник Эсты и Ринда глубоко вздохнула. Ей все это абсолютно не нравилось.

Позволив парню накинуть ей на глаза плотную ткань и затянуть узел на затылке, Хансон пыталась предугадать куда ее ведут, но холод и темнота помещения сбивали с толку. Одно можно было сказать точно, вряд-ли Эста пригласила ее таким образом попить чай. Вероятно, это было сделано для того, чтобы вывести ее из терпения, поиграть на нервах.

И действительно, с кромешной тьмой перед глазами, полагаясь только на слух и осязание, руку на пояснице, что направляла ее движение, волнение имело место быть внутри нее. Однако кто бы не придумал такой вид пытки, недооценил Ринду. Даже если ее вели на смерть, она бы не стала биться в истерических конвульсиях, рвать на себе волосы от отчаяния и страха. Такое с ней уже случалось: непредвиденные ситуации, риск, потеря контроля. Однако во всех случаях в ней просыпалась лишь решимость сделать все, что потребуется, чтобы выжить. А это у нее никогда не смогли бы отнять.

Спустя добрых десять минут блужданий Ринда промерзла до костей. Холод стоял жуткий, однако они точно были не на улице — не было ветра. Стук от ее тапочек-сандалей на небольшом каблуке разносился эхом по пространству. По звуку Хансон начала думать, что ступает по камню, но вскоре уже услышала треск половиц деревянного пола и запуталась окончательно. Все же с непривычки концентрироваться на слухе было очень сложно, эхо вносило в это свою лепту.

Без предупреждения они остановились и повязку сняли с ее глаз, а парень, сопровождавший ее незаметно исчез. На миг Ринду ослепил яркий свет, льющийся от ламп, но она быстро пришла в себя. Оглядываясь вокруг, Хансон поняла что находится в центре заброшенного и обветшалого зала. Былые дубовые колонны, удерживающие проход на втором этаже наполовину сгнили, а пол наверху и вовсе проломился. Паркетное покрытие первого этажа выглядело не лучше, отовсюду торчали гвозди и скрипели половицы, а в воздухе пахло затхлостью, сыростью и тленом забытых времен. В полумраке ночи и дешевом, желтоватом освещении все выглядело зловеще.

Спустя мгновение позади нее раздался знакомый голос и обернувшись, Ринда удостоилась чести лицезреть следующую картину.

Эста, чья миниатюрная фигура, облаченная во все черное, возвышалась над мужчиной, приклонившим колени рядом с ней, вымолвила:

— Ринда, рада приветствовать. — словно они были старыми подругами, практически взвизгнула она. Хансон не шелохнулась, равнодушно встретившись с ней взглядом. В глазах Эсты читалась жажда крови, до боли безумная, чтобы быть усмиренной, а довольная улыбка доказывала, что все это устроено ради нее. Ради ее, быть может не крови, но потраченных нервов и страха. Сомнений более не было — она знала, что Ринда вчера сделала. А также она видела, что посланница не испытывает раскаяния.

Следом из тени появился и второй актер, в ее представлении клоун, данного представления — никто иной как Искар. В его руках, обтянутых черными перчатками, был пистолет с глушителем. Он кивнул в качестве приветствия и Ринда ответила тем же. Она предпочла проигнорировать как он прошелся по ней взглядом, буквально испепеляя жаром своего голода ее одеяние. Несчастный пеньюар едва доходил ей до середины бедра, а алая ткань халата просвечивала половину того, что было под ним.

«Плевать, будь я хоть голой. Переломаю пальцы, если посмеет притронуться.»

— У тебя наверняка возник вопрос зачем мы здесь собрались, верно? — сокращая между ними расстояние до двух метров, вымолвила Эста. Ее до дрожи вставляло от того, что она была осведомлена о причине происходящего здесь, а Ринда нет.

В тот момент Хансон поняла — представься ей выбор кого из Советников прикончить первым, она бы незамедлительно выбрала стоящую перед ней женщину. Как только Каэтан мог согласится на брак с ней?

— Так вот, у нас к тебе есть всего один вопрос. Знаешь ли ты этого человека? — упиваясь довольством и собственной коварностью, Эста отошла в сторону и притихла.

Искар в тот же момент поднял за волосы голову мужчины, стоящего на коленях и впился в нее пристальным взглядом. Это был... Парень ее сестры, шпион картинского клана... Это был никто иной как Флавио.

Воцарилась оглушающая тишина. От ее самообладания зависело будет ли она лежать в земле с пулей во лбу, или нежиться в постели этой ночью.

Ринда наклонила голову чуть в бок, заглянула в глаза Флавио. К его чести, он не начал умолять ее, просить о помощи, в целом, не выдал себя ничем, что подсказало бы присутствующим, что он знаком с ней. Это меньшее, что он мог сделать для них с Элодией.

Его карие глаза таили в себе усталость и смирение, таково было в каждом шпионе — угроза жизни шла рука об руку с их ремеслом. Следы бездушных пыток и избиения: кровоподтеки, ссадины были на его лице, но верность себе и картринскому клану, очевидно, была в нем сильнее и одержала верх над болью.

Кровь резко отлила от конечностей, зашумела в ушах. Ком встал в горле, дыхание норовило сбиться. Однако Ринда не дрогнула, лениво мотнула головой и перевела взгляд на Искара, бросив:

— Я его не знаю. — Глас ее не подвел, прозвучал натурально, но дался ей болезненно. Глаза неумолимо вновь опустились к лицу Флавио, но Ринда силой заставила себя принять равнодушный вид. Скривила губу, словно злорадствовала и сложила руки за спиной, показывая превосходство. Между тем, она впилась ногтями в кожу предплечий. Боль — верный способ закрыть рот милосердию.

В голове звучала лишь одна мысль. Что она скажет Элодии? Что?

— Тогда вы не будете против, если мы избавимся от сего лишнего звена. — промолвил Искар мрачно, истинный палач в своей стихии. Пистолет в его руке сверкнул, отражая свет и темный металл прижался к виску Флавио. Тот не повел и бровью, словно желал, чтобы это произошло побыстрее.

Если Советники ожидали, что Ринда, осознав всю серьезность ситуации, в которой находился их пленник, вдруг станет истошно кричать и молить их о пощаде, они сильно заблуждались. Да, его смерть принесет ей проблемы — разбитое сердце сестры, одним словом, драму, в которую Хансон влезать не любила. Однако она бы не стала подвергать себя опасности, чтобы спасти шкуру гаденыша, который принес бы Элодии гораздо больше проблем, будучи живым и имел глупость попасться.

Она боролась с роем мыслей в голове, чтобы они не отразились в неосознанной эмоции и не выдали бы ее, но стоило Искару перезарядить пистолет, Ринда будто очнулась. Заглянув ей в глаза, он будто давал последний шанс остановить его действия. Хансон в ответ усмехнулась ему кончиком губ, выжидательно складывая руки на груди и дернула головой, мол, не стесняйся, стреляй.

Выстрел прозвучал резко, безжалостно, отрывисто. Ринда не спрятала взгляд, не вздрогнула, даже не моргнула. Для нее это была знакомая мелодия, как театральная сцена и творящееся на ней действо. Свист поразившей цель пули, брызги крови, еле-видимая дымка от дула пистолета и наконец, тихий стук, с которым тело падает на землю. Доля секунды, а она не упустила ни мгновения.

Вздохнув, Хансон заставила себя выйти из возбужденного транса. Нет, она вовсе не была больной сукой, которую пьянили и удовлетворяли убийства. Возбуждение было иного рода, уходило корнями в детство. С шести лет ее учили уважать, боготворить силу, которую дает оружие. Дядя внушал ей это на примере маленького, она как сейчас помнила, непомерно тяжелого для ее маленьких ручек пистолета. Но как же ей чертовски понравилось удерживать его в руках, с возрастом прицеливаться, а подростком стрелять без промаха, пока обойма не опустеет, а в ушах не будет звенеть.

Вот и сейчас в ее крови забурлило желание проделать тот же ритуал. Ведь стрельба была ее пристрастием, если не наркотиком. И не важно в каких обстоятельствах Ринда находилась, сущность, взращенная монстрами, брала свое.

Эста, которая в отличии от нее прикрыла глаза во время рокового выстрела, раздраженно и подозрительно на нее зыркнула, будто искала заговор или подвох. Однако оставалась в стороне, словно смерть Флавио убавила ее пыл. Искар же, увидев безмятежность посланницы, не сдержал пущей усмешки и вымолвил:

— Вы опасный человек.

Черт, в этом он был, конечно же, прав, поэтому ее молчание стало ему согласием. Но Ринде не понравилось как они оба застали ее врасплох этим коротким допросом и последовавшей за ним, казнью. В то же время повести себя иначе она не могла, выказала бы слабость, которая не прибавила бы ей уважения, которое и так было в дефиците, что сказывалось на том, как проходили переговоры. С ней не считались, не воспринимали ее слова как нечто весомое и стоящее внимания, хотя Хансон прекрасно знала, что все Советники опасались Картринского клана. Чего, спрашивается, они позволяли себе вытирать ноги о его посланницу?

Настало время показать на что эта посланница способна. В ее голове тотчас же созрел безупречный план. Возможно, Ринда и производила впечатление сдержанной и хладнокровной персоны, более того старалась такой быть, но в душе то Хансон прекрасно знала, что может вести себя совершенно иначе. А поэтому она отплатит им ровно тем же, однако уже завтра, ведь на дворе стояла глубокая ночь.

***

Ринда давно заметила в своем поведении особенность. Стоило ей разозлится или воспылать новой идеей, окружающий мир для неё переставал существовать. Ее не волновал ни холод, ни жар, даже если в них ее бросало.

Эта черта досталась ей от матери. Хансон часто отмечала свое с ней сходство, чему рада не была, ведь ее мать была досаждающим отражением ее самой. Порой Фауста сама доказывала это, странно разглядывая ее при каждой встрече, мимолётно, но заметно — словно, она ее боялась. После смерти дяди, а точнее сказать, убийства, Ринду негласно заклеймили. Позабыв о том, что она всего лишь ребенок, сторонились, как животного больного бешенством. С матерью же их былая особая связь иссякла. Их судьбы складывались похожим образом, мышление совпадало, но разговоры по вине этого всегда заканчивались скандалами. Фаусте было невдомек, что еще в тринадцать лет Ринда уже понимала что значил тот ее напряженный взгляд. А той не нравилось, что дочь наступает на те же грабли, что и она в молодости, пусть Рин и напоминала ей, что имеет собственную голову на плечах. Терпение обоих было железным, что ни на есть, но был предел, и опять же — какова ирония, конец ему наступал у них одновременно. Мать находила утешение в объятиях отца, а Ринда... Она больше не приходила домой.

Отгонять непрощенные думы о семье, которую Хансон определенно ценила, но не то, чтобы хотела иметь именно такую, какую имела, было нелегко. Возможно, поэтому она и сбежала в тринадцать лет — чтобы не казаться им неблагодарной, и с тех пор их толком не навещала. Этой семьи не было с ней в самые трудные моменты ее жизни до этого, так зачем они ей, если Ринда приспособилась и может выживать в одиночку? Руководствуясь этой логикой, она в тайне испытывала жгучее сожаление об учиненном побеге, но упрямость не позволила ей тогда вернуться, не доказав себе свою же теорию.

Правда, эта названная правда отзывалась горечью в груди и, отгораживаясь от нее собственной силой, которую Ринда любила показывать миру, она старалась просто жить дальше. И никто не мог сказать ей, правильно она поступает или нет.

Вздохнув в тишине знакомого коридора, Хансон оглянулась. Ее вывели тем же путем, что и привели, а помощник Эсты простился с ней, стоило им оказаться на этом этаже. А коридор, по какой-то причине, как и всегда, был пустынен. Может, здесь и вовсе никто не жил? И ее специально поселили на нежилом этаже, дабы иметь беспрепятственную возможность убрать ее, если переговоры не приведут к перемирию?

Ринда закатила глаза на саму себя. Всему виной были мысли о прошлом и о нынешнем, которые разворошили омут других беспокойных дум. Она могла легко отличить последние от своих обыденных, но не всегда успевала спохватиться, прежде чем увязнуть в них с головой.

Ей требовался отдых, Ринда в последнее время брала на себя слишком много. В данный момент к этой, уже, требуется сказать, не маленькой ноше, прибавилась смерть Флавио. Во-первых, это значило, что она осталась здесь без защиты и прикрытия. Во-вторых, об этом надо было каким-то деликатным образом поведать Элодии, что казалось ей задачей непосильной. В-третьих, не стоило забывать об условиях шантажа Файзы, которые давили на нее, словно она тащила на себе все мироздание.

Остановившись посреди нескончаемого прохода, Ринда уповала на то, что вместе с тем убавит и скорость, с которой одна за другой проносились мысли в ее голове. Она заправила волосы за уши, обнимая себя руками и присела на корточки. Каблуки страховали ее от падения, а потому уронив голову в ложбинку между коленями, Ринда прикрыла глаза. Раз уж коридоры здесь были таким малолюдным местом, она могла позволить себе на две минуты расслабиться.

Однако кое-что инородное привлекло ее внимание. На бедре она нащупала странную выпуклость и распахнув халат, ощупала тоже место пальцами. Какого же было ее удивлением, когда Ринда обнаружила там неаккуратный и кривой шов. Аккуратно порвав его ногтями, она вытащила из потайного внутреннего кармана маленький пакетик с косяками и зажигалкой.

Не сдержав хриплого смеха, Ринда улыбнулась. Задаваясь вопросом, забыла ли она о собственной старой заначке или дело ли это рук Элодии, Хансон приоткрыла зип-пакет. Принюхавшись, она безошибочно почувствовала пьянящий аромат марихуаны и табака. Были в ее жизни моменты, когда довелось попробовать различные вещества, разумеется в рамках юношеских экспериментов.

Уже зная, что хочет сделать, Ринда поднялась на ноги и уверенно развернулась, направляясь другим курсом.

Ее влекло неизведанное чувство, не похоть, не то любопытство ею вызванное. Она никогда не стремилась к одному и тому же мужчине дважды, но с этим все изначально было иначе. Зачастую, Ринда вовсе не заводила близких отношений ни с кем, кто бы действительно мог ее заинтересовать, и секс у нее с ними был исключительно для дела. Зачастую, если у нее и были интрижки по собственному желанию, мужчина привлекал ее или телом, чего практически никогда не бывало, или разумом, но тогда она сама скорее пудрила ему эти самые мозги.

Если так подумать, Ринду никогда и ни к кому толком-то не влекло. Желание быть в хорошем настроении и казаться «нормальной» подталкивало ее находить себе любовников, нежели потребность касаться и чувствовать твердое тело над собой или под. В сущности своей секс был для нее чем-то таким же приевшимся и скучным, как чистка зубов... Но вчерашним вечером Каэтан доказал ей обратное и Хансон бы соврала, сказав, что от мысли о новом доказательстве, ее кровь не вскипала в жилах.

Она вовсе не искала обладателя сразу двух факторов ее потенциального партнера — ведь и тело, и ум у Гадо были что надо. И уж тем более не задавалась целью найти его в том, в кого влюбиться Ринда просто не могла по ряду весомых причин. Хотя, подождите, разве она вообще могла влюбляться и знала какого это? Из-за того, что Хансон никогда не испытывала этого чувства, она имела сомнения на счёт своей способности испытывать странную смесь гормонов, увлечения и заинтересованности в человеке. Однако откуда-то же эта шальная мысль про влюбленность возникла в ней...

Дернув плечами, Ринда вновь решила не церемониться на пороге и по-хозяйски проскользнув в покои Каэтана, уповала на то, что чуйка ее не подвела. Что-то подсказывало ей, что ее любовник не многим отличается от нее, соответственно в сутки он выделяет себе не так уж и много часов для сна.

Ухмылка возникла на ее губах, когда она нашла этому подтверждение. В неприметной боковой комнате, по всей видимости, располагался его рабочий кабинет, которого Ринда не заметила ранее. Несмотря на неплотно прикрытую дверь, свет льющийся из щели выдавал Каэтана.

Отворив ее, она заглянула внутрь и осмотрелась. Ее встретила все та же изысканная минималистичность в скудном наборе мебели, но элегантность в обилии позолоченных деталей: начиная с торшеров в виде темных лоз, обвивающих круглые лампы света по обе стороны от рабочего стола, который располагался прямо напротив двери, заканчивая парочкой интересных картин в ажурных рамках на стенах.

Будучи замеченной, Ринда вошла и прижалась к закрытой двери спиной. С ее уст сорвалось:

— Прости за вторжение. — Однако она даже не старалась казаться виноватой, наоборот самодовольство переполняло каждое ее слово.

Что-то в облике Каэтана, которого Ринда не видела со вчерашнего вечера, показалось ей до боли замученным. Мятая светло-синяя рубашка, расстегнутая лишь наполовину, сообщала, что он здесь уже не первый час. Усталость выдавал еще и взгляд, утративший былую искру, однако при виде нее он зажегся игривостью, что обрадовало ее сильнее, чем она бы могла признать. А теплое ощущение возникло от того, что ей нравилось, когда Каэтан так на нее смотрел, и от того, что она сама вызывала в нем такие эмоции.

— Присаживайся. — ответил он, указывая ладонью на стул перед собой, однако Ринда предпочла ему край стола. Закинув ногу на ногу, она откинулась чуть назад и смерила его взглядом.

Каэтан в долгу не остался и тоже принялся оглядывать ее с ног до головы, пытливо, ненавязчиво. От его внимания не скрывалось ничего: ни раскованная поза, ни ее изгибы, облаченные в тонкие кружевные ткани, ни распущенные волосы, ни приоткрытые алые губы, ни яркие глаза, горящие таинственными желаниями. Сексапильность и сексуальность в одном флаконе, но он не спешил подскакивать и брать её, всю готовую его принять.

Ринде нравилось это в нем — отсутствие отчаянности, наличие неспешности. Даже в порывах страсти Каэтан контролировал себя, с ним хотелось вольготно расслабиться, отдаться ощущениям. А Гадо только этого и желал. Это было то немногое, что он мог безвозмездно дать ей.

Нарушив воцарившуюся интимную обстановку, Ринда отвернулась, чтобы поджечь зажатую между средним и указательным пальцами, сигарету. Присмотревшись, Каэтан отметил, что это была самокрутка, но наркоманку сложно было признать в посланнице, к тому же он бы почувствовал это раньше, а потому отринул все подозрения.

После первой глубокой затяжки, она блаженно и прерывисто выдохнула завитки былого дыма, прикрыв глаза и произнесла:

— Ты не против?

Каэтан покачал головой и встав, оминул стол, чтобы оказаться напротив нее. Беззастенчиво покачивая ножкой, Ринда вновь затянулась и в миг, когда собиралась выдохнуть, он поймал ее уста своими.

Насыщенный табачный дым и древесно-травянистый аромат наполнил его рот теплым, горьковатым привкусом и Каэтан углубил поцелуй.

— Тебе придется поделиться. — хрипловатым голосом прошептал он, и Ринда пьяняще улыбнулась. Ему нравилось как она вновь посетила его с заранее обдуманными намерениями, как предугадывала, что ему это понравиться. Вела себя непредсказуемо, но не нахально, не безрассудно, но своенравно. Она умела не пересекать тонкую грань, и это чертовски его возбуждало.

Скользнув ладонями по ее коленям, Каэтан раздвинул ее ноги, чтобы сократить между ними не нужное расстояние и Ринда податливо придвинулась к нему ближе, передавая косяк. Затянувшись так глубоко, что, казалось, едкий, но сладкий дым затуманил весь его разум и рассудок, он выдохнул его в ее приоткрытый рот.

Ринда податливо вдохнула его, целуя линию его подбородка, следом шею, незаметно опускаясь спиной на поверхность стола. За воротник рубашки она требовательно притягивала Каэтана последовать за ней. Он безропотно навис над ней, позволяя своим руками скользить от женских бедер до грудей. Мягкое, полураздетое, ее тело манило провести по нему языком, и он приберег эту мысль.

А потом они целовались, ласкали друг друга словно одержимые, задыхались от нехватки воздуха, от переизбытка наслаждения и продолжали дурманить себя курением. Кажется, они неоднократно прерывались на беседы — незамысловатые, и неизменно откровенные. Хотя ощущения, и удовольствие приходили вовсе не от веществ, которые отравляли их упоенным весельем, а от общества друг друга, от спонтанных желаний и их сиюминутного исполнения.

Начинало казаться, что они дышат в ритм, чувствуют все эмоции на двоих, столь едины были их касания, сколь незабываема близость. Душевная она была, или физическая, навеянная коварным наркотическим дурманом, или плотским влечением, было уже не важно — чтобы это выяснить, у них в распоряжении была целая ночь.