Погибель на закате

Доран, Картриния.
25-ое апреля, 521 год эры смешения.

Зарю Мариетта встречала в одиночестве, выкуривая вторую сигарету и грея в руках чашку остывшего кофе. На балконе ее крохотной квартирки ничего не было видно, к тому же Фео, которого она вынуждена была приютить, ее напрягал.

Не в том смысле, что он странно себя вел или вызывал у нее чувство незащищенности в собственном же доме. Вовсе нет. Скорее, она всего то привыкла жить одна, или, на худой конец, вместе с женщинами. Парень же невольно заставлял сторониться и раздражаться, хотя последнее было скорее из-за того, что Мариетта отличалась особой брезгливостью, а Фео, как выяснилось, давно не приходилось жить в человеческих условиях.

Сидеть на холодном бетоне она не рискнула, с усмешкой подумав о том, что сказала бы ее мать: "Я еще хочу дождаться от тебя внуков вообще-то." А потому прислонилась спиной к стене и бездумно вглядывалась в горизонт.

– Я еще успею тебе их родить, мам, обещаю. – прошептала она со смешком, будто мама могла ее услышать. Хотя, по правде говоря, дети ей никогда не нравились, как и сама мысль о беременности.

Было чувство, что за последние сутки ее выкрутили, словно половую тряпку. Если бы это был только недосып, но нет. Мариетта знала истинную причину и ей хотелось выть, однако дерущее горло, из-за которого она кашляла так, словно впервые попробовала закурить, ей в этом мешало.

Кутаясь в тонкий клетчатый плед, она наблюдала за тем, как солнце медленно движется по небу. Его краснеющие контуры, из-за которых облака окрашивались в розоватый оттенок сладкой ваты, предвещали ветреную погоду.

Мари завидовала солнцу. Какая бы священная сила его не двигала, она всегда подпитывала, удерживала его в небе, заставляла планеты вращаться вокруг – как бы убого с научной точки зрения это ни звучало. Но Мариетта видела все иначе. Оттого ей и хотелось позаимствовать себе его возможности, хотя бы на один день. Разделить с ним могущество, обрести обжигающую энергию, чтобы сжечь всех, кто приближался к ней слишком близко. Всех, кто нарушал ее покой, гневил, заставлял делать то, чем она заниматься не желала.

Потому что собственных ресурсов у нее не осталось. Она истратила их на бесконечные попытки держаться на плаву, чтобы не захлебнуться в отчаянии и безысходности своего положения. Их исчерпала безрассудная мать, которая верила в эфимерную мечту, хотела, чтобы им нашлось место в мире. Она же, в конечном итоге, угодила в капкан, едва не утащив за собой дочь, попалась в ловушку своих иллюзий и лелеяла розовые очки, пока их не разбили. А после, выкололи ей глаза, чтобы была более послушной.

Мариетта оказалась умнее, почуяла подвох, однако привязанность в себе к единственному близкому человеку на всей земле искоренить ради собственного блага не смогла. Спасая утопающего, она не заметила, как ее утащили за собой на дно.

Бывали дни, когда Мари верила в чудо, тешилась теми же иллюзиями, словно галлюцинациями от нехватки кислорода в той черной бездне, где очутилась ее мать. Раньше, по ночам, в тишине узкой комнаты, они переговаривались. Шепотом, едва слышно. Но этого хватало, чтобы Мариетта не сошла с ума, не обезумела от зависимости и диких сценариев, где она остается совершенно одна.

"Все будет хорошо, все будет хорошо." – словно заезженная пластинка, повторяла мать, хотя как ей удавалось оставаться в рассудке и сознании, после того, как ее силой потребительски пользовались изо дня в день, для Мариетты оставалось загадкой. Было так отрадно слышать ее сиплый, ослабший голос, что она была благодарна и за это. – "Живи, живи, живи."

– Ничего не будет хорошо. – надломлено прошептала Торрес себе под нос, потому что около года назад, одной ужасной ночью, мать не заговорила с ней и в ожидании ее ответа Мариетта не спала еще неделю, пока едва не упала замертво на работе. – Это не жизнь, а выживание.

Мари была не против одиночества, но стоило ей остаться наедине со своими мыслями, как на нее нападали сотни других. Под их напором не всегда удавалось выстоять, именно поэтому она так часто говорила, в том числе и сама с собой. Однако зачастую это играло с ней злую шутку – вслед за словами наружу рвался протяжный крик, который разрывал душу на части и звенел в ушах, заглушая голоса окружающих.

Она не заметила, что сжатые вокруг чашки пальцы почти онемели, когда с размаху бросила посудину в бортик крыши. Дешевая керамика разлетелась на мелкие осколки, а кофе расплескался по темной поверхности.

От неожиданного порыва и звона Мариетта вздрогнула и очнулась, словно от помутнения, принявшись судорожно собирать осколки. Ей чудом удалось не порезаться, но больше ее волновало, что ее бурный срыв мог разбудить какого-нибудь жильца, а хуже того – сеньору Кабельо. Она проживала на втором этаже, как раз с этой стороны и любила оставлять окна открытыми, поэтому Мариетта утерла выступившие слезы и поспешила удрать, пока не получила по шапке.

Сбежав по лестнице, соединяющей балконы, она юркнула в приоткрытую дверь, которую специально не закрывала, чтобы беспрепятственно попасть обратно внутрь.

Она ожидала застать Фео спящим, потому что как выяснилось вчера – он исчерпал всю свою магию и не мог вновь обратиться, пока не восстановиться. Однако судя по звукам льющейся воды из ванны, Мартес принимал душ.

Всё-таки, после недавней лекции Мариетты о необходимости соблюдения личной гигиены, если он не хочет ночевать на крыше или вновь, на лавке, ведь она не потерпит запаха пота, грязи или блох в своей квартире, Фео все же соизволил начать мыться. Отношения с водой у него были своеобразные, потому что в первый раз он с непривычки забыл зашторить шторку и Мариетте открылся комичный вид его сражения с душем. А также излишнее количество голого тела.

Впрочем, ей показалось, что больше краснела она, нежели Фео. Скорее всего, все оборотни в силу своей особенности с возрастом привыкали показывать окружающим больше, чем было приемлемо – иначе из облика в облик было не перейти.

Больше самого факта наготы ее волновали бесчисленные шрамы на теле Фео. Мариетта никогда не видела столько отметин, отпечатков тяжёлой жизни и человеческой жестокости на ком-либо, но старалась не нарушать границ со своим любопытством. Ее и так не покидало ощущение, что она произвела на Фео не лучшее впечатление.

Как говорила ее мать, помимо других им подобных, различить ментальных магов в толпе могли только животные. Обычно, они сторонились тех, кто мог их понимать, пусть для этого требовались особые навыки.

И Фео очень часто подтверждал, что предпочитает держать ее на расстоянии. Во-первых, он не приемлил прикосновений. Это стало понятно в первый же вечер его пребывания у Мариетты, когда она попыталась похлопать его по плечу и Фео отшатнулся от нее, будто в попытке избежать удара. Во-вторых, он всегда пристально за ней наблюдал, будто ждал некоего подвоха. Этой ночью Мариетта и вовсе, в который раз подметила, что он, уже будучи на полу, в своей импровизированной постели, которая состояла из нескольких слоев пледов с простынью, подушкой и одеялом, не засыпал, пока она не ложилась на диван, что заменял ей кровать.

К купленному ею телефону простенькой модели, но с современным сенсорным экраном, Фео относился с крайним скептицизмом. Он дергался каждый раз, когда ему приходило какое-нибудь сообщение – Мариетта специально скачала ему разные приложения, чтобы уведомления приходили как можно чаще. В первый же вечер, когда они вместе вышли за покупками, Мари перестала удивляться его странностям, ведь увидела как мечтательно он смотрит по сторонам в большом торговом центре.

Было ощущение, словно он застрял в прошлом или был отрезан от мира на какое-то время. Мариетте было очень трудно сдержать вопросы, но в своих сообщениях, которыми они невзначай стали обмениваться по вечерам, Северин предупредил ее, что Фео может отреагировать не лучшим образом.

Они были вынуждены разговаривать, хотя Мари кожей чувствовала, что Мартес пытался всячески этого избежать. Однако скрыть свою неприспособленность к обыденной человеческой жизни ему не удавалось.

Вчера, как и позавчера, Мариетта получила от Северина один и тот же ответ: «Отец занят, а без его одобрения, Фео может быть в опасности, если выйдет на улицу.»

Именно поэтому в последние дни они отправлялись на сборы долгов лишь вдвоем. Не сказать, что Мари это не нравилось, но видеть то, каким взглядом ее провожает Фео каждое утро, было не в радость. Вдобавок к его отстраненности и подозрениям, ей не нравилась мысль, что он мог копаться в ее вещах в ее отсутствие, пусть по возвращению домой все выглядело нетронутым. На самом деле, физические безделушки были не столь важны, как сохранность ее личной тайны – хочешь не хочешь, но когда живешь бок о бок с человеком, то замечаешь все перемены в его настроении, истинное положение дел и многое другое. Но Торрес не могла позволить, чтобы Фео даже приблизился к разгадке этой ее тайны.

По ряду причин это было невозможным, но Мариетта все равно боялась разоблачения. У нее всегда был запасной план, и неизменный контроль над ситуацией, но проблема была в том, что она разучилась доверять самой себе, когда дело доходило до построения межличностных отношений.

И дело было даже не в этом. Раз уж Северин обратился к ней с подобной просьбой, а отказывать ему Мариетте совсем не хотелось, она действительно пыталась помочь. В облике кота или в человеческом, Фео был ему явно очень дорог, иначе бы Хансон не просил бы за него. Однако без доверия между ними, Мари была бессильна, а честность была для нее априори под запретом.

Она знала, без правды Фео ее к себе не подпустит. А как только получит зеленый свет, чтобы вновь свободно выходить на улицу и, вероятно, вновь там жить, он сделает все, чтобы Северин перестал видеться с той, кого назвал "неуместной".

"Ну и прилагательное подобрал." – Мариетта почти сумела натянуть на губы злую усмешку, но она растаяла, стоило только понять, что Фео говорил даже не о том, что она им с Северином "мешает". Конечно, любому влюбленному захочется, чтобы жертва его притязаний была только с ним и все-такое. Но Мариетта умела чувствовать и знала, эти его слова, адресованные ей с суровой прямолинейностью, были искренним предупреждением о его намерениях в отношении защиты.

Фео был раздражающе самоотвержен, когда дело касалось Северина и Мариетта поражалась такой преданности, хотя понимала чем она вызвана. Не родной, но единственный сын Андрэ Кальдерры все же имел в себе что-то такое, что заставляло хотеть на него положиться. Он внушал уверенность в завтрашнем дне.

Когда Торрес возвращалась домой глубокой ночью, после вылазок или работы, Фео зачастую сидел на балконе. В отличии от утреннего неодобрения, и даже некоторого раздражения, его вечерний несчастный вид навевал мысли о смирении. Именно перед сном, измотанный скукой и запертый в четырех стенах, Фео нехотя говорил. И говорил честно.

– Я вырос кочевником, а потом и вовсе был выброшен на улицу. Ночное звёздное небо приносит мне спокойствия больше, чем крыша, которая закрывает от дождя, но лишает света.

– Для света создали окна. – ответила в тот раз Мариетта, хотя было понятно, что его рассуждения несли в себе нечто большее, чем ее сонный разум мог понять.

– В них ты лишь смотришь на стены домов и на свое отражение. Прячешься от солнца за шторами. Это жалкое подобие вида и взгляда. Как грязные линзы очков или... Фотоаппарата. – Фео повернулся спиной к дивану, на котором она лежала – лицом к балкону и пробормотал. – Возможно, это одна из причин, по которой животные, порой, ведут себя человечнее чем люди. Они видят этот мир как следует. – Создавалось впечатление, что он не причисляет себя ни к тем, ни к другим, но когда Мариетта задала об этом вопрос, она получила лишь тишину в ответ.

Ей долго не удавалось уснуть после его слов. Даже не столько из-за терзаний совести, сколько из-за сокровенных переживаний.

Они с Фео сумеют поладить.

***

Где бы отец с матерью не пропадали с самого утра вплоть до обеда, Северин успел застать Фаусту дома до своей встречи с Мариеттой. Так как их должник, судя по заметкам обитал в одном из игральных клубов недалеко от улицы мародеров, он заранее написал Торрес сообщение о том, что выйти логичнее всего после заката – днем в таком заведении делать нечего.

Необходимость там побывать его не радовала, однако за последние недели Хансон настолько привык ко всем этим походам и неизбежным приключением, что начал замечать за собой большую стрессоустойчивость и меньшую раздражительность. Последняя часто преследовала его в прежние будни. Возможно, причина подобных изменений крылась в том, что с таким графиком у него не осталось времени на лишние эмоции – они с Мариеттой, наконец, сработались и действовали слаженно. Однако времени ежедневные вылазки занимали все так же много. На смотря на это, в глубине души Северин знал, что отец оказался отчасти прав – несмотря на то, что он нашел способ избежать излишней жестокости, его задание пошло ему на пользу.

– Голодный? – Фауста вырвала его из мыслей, когда без стука отворила дверь.

Северин разбирал бумаги, которых накопилось немереное количество за то время, что он потратил на долги. И, казалось, бы вот тот момент, когда он должен был обрадоваться спокойствию и уединению, но с удивлением обнаружил в себе лишь скуку и желание услышать над ухом громкий щебет Мариетты. Более того, вместо выполнения его прямых обязанностей, его больше волновало как он мог помочь Фео в сложившейся ситуации. Именно поэтому рядом со стопкой расчетных листов, лежало нагромождение из папок, который Северин отыскал в архиве и с которыми собирался свериться, когда кабинет отца опустеет ночью.

– Нет, я... пил, то есть завтракал. – ответил Хансон рассеянно, потому что около часа пытался вникнуть в документ, и сейчас уже не хотел отвлекаться.

– Кофе свой дурацкий? – Фауста скривилась, словно кто-то ей его предлагал.

На севере, во времена его детства и долгое время после, напиток был в дефиците, да и не походил на те отвары, бульоны и древесные чаи, которые употребляли в Дарстаде. Зачастую, новшества впечатляли "дикарей", а именно так остальной мир называл отчужденный народ, однако Фауста к их числу не относилась. Попробовав хваленое кофе впервые – лишь по приезду в Картринию, она выплюнула выпитое обратно в чашку на глазах у парочки десятков человек. И все бы ничего, никто бы и не заметил, однако отвращение ее было столь велико, что кофе от силы плевка выплеснулось, и ее белое платье было безвозвратно испорчено. По закону подлости, пятно характерного цвета находилось на бедрах и выглядело как...

Северин хорошо помнил тот момент, потому что такого позора он не испытывал никогда. При всем своем уважении к матери, тогда он действительно чувствовал себя самым что ни на есть дикарем рядом с ней.

И все же со временем Хансон переборол это чувство, пристрастившись к традиционному напитку. А вот Фауста произошедшего не забыла и по сей день питала к излюбленному питью сына и мужа, глубокую неприязнь.

– Помои чистой воды. – добавила она, будто не говорила этого уже сотню раз и продолжила. – В любом случае, обед на столе.

– Спасибо, но я сейчас занят. Спущусь позже. – не отводя взгляда от цифр, промолвил Северин.

– Разговор есть, пока отца нет дома. – заговорщически шепнула Фауста, будто кто-то все же мог их подслушать. Периодически в доме бывали работники, нанятые для наведения чистоты и сохранения порядка, а также кухарка – только тогда, когда мать была в отъезде. Северину было стыдно, но он даже не знал их имён, настолько незаметно они передвигались по дому. – Валенсия придет через час, тогда своими бумагами и займешься.

Рассудив, что Валенсией звали одну из тех самых работниц, Северин вздохнул, но послушно вышел из комнаты вслед за матерью, заодно захватив с собой гору пустых чашек со своего рабочего стола.

Фауста выглядела крайне обеспокоенной, кода села за стол и напряженно вглядывалась в его поверхность, пока он не убрал грязную посуду в раковину и не сел напротив.

– Я даже не знаю с чего начать. – Она покачала головой, и Северин вдруг обратил внимание на то, как ссутуленны были ее плечи. Мать невероятно редко позволяла себе слабость рядом с ним, с детства скрывая от него тяжесть своего бытия и сейчас это подсказало ему, что разговор будет тяжелым. – Я до последнего надеялась, что смогу избежать этой правды, по крайней мере с вами.

– Мам, что случилось? – Северин приподнял брови и протянул к матери руку. Ее ладони в его казались такими хрупкими, но Фауста удивительно сильно сжала их, а после сокрушенно вздохнула.

– Недавно мне звонила Рин. И вопрос, который она мне задала, навел меня на мысли о прошлом, которое я не хочу вспоминать. Я должна была рассказать... Подготовить вас к этой правде раньше, но не находила в себе смелости столкнуться с вашей реакцией. – Она разжала хватку и принялась по-матерински нежно гладить его костяшки. – Будь у меня шанс все бросить, и приехать до того, как твоя сестра окажется в Марбэлии, я бы так и сделала. Но решение о том, чтобы сделать посланницей именно ее было принято так быстро... – Фауста подняла на него затравленный взгляд, словно ожидала порицания, но Северин смотрел на нее с сочувствием, пусть пока и не понимал к чему ведёт мать.

Выпустив его руки из своих, она подвинула к нему тарелку и с привычной непоколебимостью наказала:

– Ешь, пока не остыло.

– Мам. – укоризненно поджал губы он, но Фауста и не повела бровью.

– Не мамкай. – приосанившись, когда вернула себе контроль над своими эмоциями, его мать продолжила. – Ринда спрашивала меня о... муже одной из Советниц, Каэтане Гадо.

– Но откуда ты можешь его знать? – Северин смутно помнил, что они во время своего переезда из Дарстада, были в Марбэлии какое-то время, но где именно – понятия не имел. Прошло столько лет... и детали, названия стерлись из памяти.

Но одно дело просто проезжать, пребывать на территории страны несколько недель. Другое же дело знать членов темной стороны ее правительства и глав преступного мира континента. Тем более, их мужей.

К тому же, почему Ринда была в курсе, а он – нет?

– Переезд в Картринию не был частью моего изначального плана. – Фауста склонила голову, и от невозможности видеть в ее глазах леденящую истину, Северин шумно выдохнул. Поколебавшись, она смиренно призналась. – И с Андрэ мы встретились не случайно. – Воцарилась зловещая тишина, а Северин обомлел, уже зная что последует дальше. – Я... работала на Файзу Дридстан какое-то время. Я разорвала наш с ней договор, как только поняла, что действительно люблю его.

– Вернее когда убедилась, что я люблю ее достаточно сильно, чтобы простить измену. – Неожиданно сбоку раздался голос отца, который плечом оперся о широкий дверной проем гостинной. Сложив руки на груди, он ухмылялся уголком губ, однако усмешка выглядела натянутой и пустой. Алые глаза же под нахмуренными черными бровями мрачно блестели.

Фауста побледнела, когда обернулась к мужу, но отрицать не стала. Северин почти ожидал, что разразиться ссора, но Андрэ приблизился и мягко положив руку на плечо жены, добавил:

– У твоей матери не было выбора. А когда он появился, она сделала его в пользу семьи. – В благодарность за поддержку Фауста прижалась к его предплечью виском и накрыла его ладонь своей. Обручальные кольца из черного золота, которые они носили, не снимая, в унисон сверкнули, отображая обретенное через тернии, единство. Такое хрупкое, что становилось страшно, но могущественное.

Северин не знал что и думать, не то, что он был готов задавать вопросы. Однако один, более важный, чем складывающийся пазл, к которому он получил недостающие детали, все же вырвался наружу:

– Это как-то может коснутся Ринды? – Они виделись с ней не так часто, как ему бы хотелось, но в этот раз все было иначе и Северин тотчас же ощутил в себе готовность сорваться с места, преодолеть тысячи и десятки тысяч километров, только бы с ней ничего не случилось.

Наивно было надеяться, что Советники не используют маломальски ценное преимущество, пусть им и не было известно о неосведомленности Рин, и мать это подтвердила.

– Боюсь, что да. Как ты понял, мы с Файзой расстались не на хорошей ноте, и я не сомневаюсь в том, что она попытается отыграться на Ринде. – Фауста горестно вздохнула и то, как она добела сжала свободную руку в кулак на бедре, впиваясь ногтями в кожу ладони, доказывало, что она винила за это себя сильнее, чем кого бы то ни было. Андрэ, тоже не упустив этого из виду, разжал ее пальцы, не позволяя причинять себе боль. Она укоризненно посмотрела на него и он, не впечатленный ее напускной злостью, приподнял бровь.

– А Каэтан... Не знаю так ли это сейчас, но тогда Файза его не прельщала. Она же сама отзывалась о нем, как об одном из самых каверзных, манипулятивных и исключительно подлых людей. Он... говорил со мной лишь раз. Мне очень запомнилось его обаяние, – Рука Андрэ на плече матери чуть сжалась, и она с усмешкой закатила глаза на слишком очевидное проявление его ревности, однако тревога из ее глаз не исчезла. – Только вот что за ним скрывается вряд-ли кому-то известно. Это и есть причина моего беспокойства. Каэтан вполне может попытаться использовать твою сестру в своих целях.

– Использовать? Ринду? Мы точно говорим об одном человеке? – Северин, вопреки не угасшему замешательству и множащимся вопросам, невесело усмехнулся. – Она скорее приручит его и посадит на поводок, кем бы он там ни был. Забыли как она отвадила того сына одного из Надзирателей? Или как отказала ему самому в предложении руки и сердца?

– Не забыли. – спокойно ответил Андрэ. И пусть, звучала эта история комично, упомянутый Надзиратель до сих пор был в обиде, а за Риндой закрепилась репутация искусительницы и разлучницы. Впрочем, его сестре не было до этого дела и мнение окружающих она оборачивала себе на руку, пользуясь их предубеждениями. Ранили ли ее их бранные, оскорбительные слова? Северин спрашивал, но Ринда, как и всегда, уходила от ответа, предпочитая напомнить о его малодушии. – Но риска для твоей сестры это не уменьшает. Я попробую ее предупредить, но сомневаюсь, что она послушает.

Фауста шумно выдохнула, встала из-за стола и резким движением зарылась пальцами в волосы, словно пыталась выдрать их с корнем. Андрэ отпустил ее и проводил тяжелым взглядом, Северина же ее реакция обеспокоила еще сильнее.

– Ты злишься на меня? – обернувшись к нему с едва-заметными слезами на глазах, спросила мать.

Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Северин был шокирован и растерян от правды, которую она скрывала от него столько лет. И в то же время, ему не требовалось предполагать, чтобы сразу понять ее мотивы – они согревали сердце заботой. Злость вызывало лишь то, что Фаусте пришлось предать Андрэ, чтобы обеспечить себе то, чего их лишали.

– Нет. Главное, что это в прошлом. – выдавил он из себя, хотя ему все еще требовалось время, чтобы разобраться в своих эмоциях. – Я... Мне нужно подумать. – С этими словами, Северин поднялся и направился к лестнице. Его сердце разрывалось от испуганного взгляда матери, которым она его провожала.

Когда Фаусте показалось, что они остались одни, она приблизилась к Андрэ и он привлек ее к себе. Северин решил остаться и подслушать, когда услышал следующие ее слова.

– Ну давай, скажи... Ты не забываешь, ты будешь злиться всегда. – прошептала мать и в ее тоне он услышал то, что ненавидел всей душой.

С ней его отец становился мягче и спокойнее, чем его когда-либо можно было увидеть. Однако, теперь, непростительно поздно, Северин понимал на что давила Фауста, чтобы вывести его из себя. Она словно бы специально подкармливала свое чувство вины вслед за тем, как Андрэ, не сдерживаясь, припоминал ей все сотворенное, чтобы оно топило ее и не давало всплыть.

– Не надо, Фауста, мы много раз это проходили. Ты знаешь, что это ложь, но пытаешься убедить себя и меня в обратном. – Несмотря на явное желание матери устроить ссору, Андрэ крепко обнял ее. Она пыталась оттолкнуть его, сражаясь из нежелания признавать свою слабость, но спустя пару минут обмякла и прижалась к нему сильнее. – Я вижу твою боль, как и ты видишь мою.

Тихие всхлипы наполняли комнату, пока его отец терпеливо и нежно гладил Фаусту по волосам, нашептывая ей что-то успокаивающее. Северину было невыносимо видеть страдания матери, но он чувствовал, что разговор еще не окончен, а потому обхватил себя руками, дабы стерпеть щемящую боль и прислонился к стене.

– Он сможет понять. Он знает через что мы прошли, но Ринда... Она меня не простит. – Фауста сжала в пальцах отцовскую рубашку и заглянула ему в лицо стеклянными глазами. Судя по тому как Андрэ поджал губы, он разделял ее опасения, однако его тон звучал уверенно и непреклонно, когда он возразил:

– Ринда натворила достаточно, чтобы знать в какой ситуации может оказаться человек, чтобы поступить подобным образом. Не думаю, что в Марбэлии у нее найдется время судить тебя за события двадцатипятилетней давности. – Его слова заставили Фаусту тяжело вздохнуть, но она быстро взяла себя в руки. – А нам следует побеспокоиться о том, что будет когда через две недели сюда приедет Рора. – По округлившимися глазам матери нельзя было сказать точно – устрашилась она известия, или просто была в шоке.

– Что этой с... Что ей надо? – Фауста заозиралась по сторонам и когда убедилась, что никого нет поблизости, заговорила вновь. – После смерти мужа она только и делает, что дрессирует свою маленькую копию. Я помню как всё было, когда кланом заправлял твой отец. Тогда она принимала в делах хоть какое-то участие, а сейчас появляется только чтобы отдать указания и выступить перед Надзирателями. Что ей надо от тебя понадобилось?

Северин навострил уши, чтобы услышать тихий щебет матери, но ответ Андрэ оказался удивительно громким, словно он не скрывал своего отношения к главе клана, по совместительству, своей тете:

– По данным разведчиков Санвилья больше не находится под контролем Марбэлии. Кто бы не укрепился там, он подчинил себе все их силы и привел свои, используя... неоднозначные методы. Рора узнала об этом только сейчас и в ярости от того, что я вовремя ей этого не сообщил. – Андрэ нахмурил брови и в его алых глазах сверкнул мятежный, взаимный гнев. Фауста сжала его ладонь в своей, выражая поддержку. – Не знаю чего ждать от нее – или празднества, или объявления новой войны. Все решится на собрании Надзирателей, которое она созывает.