Цианид |B.K|

- Это очередная уловка, - вымолвила я и хладнокровно продолжила прихорашиваться перед зеркалом, но внутри уже вовсю набирало обороты дурное предчувствие.

В конце концов я отложила косметику и закрыла лицо руками. Билл обнял меня и сказал:

- Я понимаю твой страх, но думаю, стоит поехать. Ты будешь жалеть, если... - Он не стал договаривать, но я поняла, что он имеет в виду.

- Да ложь это все, - прошептала я, не в силах отделаться от чувства, что семья снова взяла меня на крючок. - Билл, они держали меня на препаратах, лишь бы я не ушла! Обращались как с собственностью! Я поеду туда, а меня там ждет конвой, нанятый отцом...

- Я пойду с тобой. Пока я рядом, никто не посмеет тронуть тебя, - сказал он.

- У моей семьи нет страха ни перед чем. Ни перед людьми, ни перед богом, ни перед совестью.

- Есть кое-что, чего боятся все, - усмехнулся Билл. - Например, сломанный нос. Но, кажется, твоему отцу и так не сладко.

Я невольно улыбнулась и крепко обняла его. Только он и мог смягчить мое неизбежное столкновение с реальностью, навстречу которой я неслась с сумасшедшей скоростью.

* * *

Я страшно нервничала всю дорогу, жалела о своем решении и цеплялась за локоть Билла, будто нас собирались навеки разлучить. Но как только мы прибыли в госпиталь и как только мама сжала меня в объятиях, вся нервозность тут же ушла.

- Ты прекрасно выглядишь, - прошептала она, пристально разглядывая нас с Биллом.

Пожалуй, мы были слишком принаряжены для больницы: на мне было легкое вечернее платье и слишком много бижутерии, а на Билле - одна из его роскошных рубашек и черный пиджак.

- Прости, что мы одеты совершенно не к месту. Мы собирались на ужин к друзьям, когда ты позвонила. Не было времени переодеваться, - пояснила я, поначалу решив, что мама шокирована нашим внешним видом: на ней-то был скромный кардиган и длинная серая юбка. Волосы собраны в пучок, на лице ни следа косметики.

Но скоро до меня дошло, что удивило ее совсем другое: Билл. Мама так долго разглядывала его, словно вообще не узнавала или не могла поверить, что он может выглядеть, как адвокат из ее конторы. А потом - я глазам своим не поверила - протянула Биллу руку. Наверно, выпила столько валерьянки, что опьянела, - другого объяснения я просто не находила.

- Здравствуй, Билл, - сказала она и сжала его ладонь. - Спасибо, что уговорил Ванессу. Я знаю, что если б не ты, она бы вряд ли приехала.

Это была правда, и я не стала ее переубеждать. Билл только холодно кивнул в ответ. Мы оба слишком хорошо помнили, при каких обстоятельствах виделись с моими родителями в последний раз.

- Где папа? - спросила я. - Как он?

- Очень плох. Ты можешь поговорить с ним?

- Для этого и приехала, - сказала я, мысленно собираясь с силами.

Мать подвела меня к двери палаты, постучала и нажала на ручку. Я заметила, что ее рука трясется. Сама она решила подождать снаружи и Билла попросила остаться с ней. В палату я вошла одна.

Медсестра, которая хлопотала у кровати отца, попросила меня не задерживаться, так как ему очень - просто очень! - нужен покой.

- Мне не нужен покой, - резко возразил тот, перебив медсестру и едва рукой на нее не махая, как на назойливую муху. - Мне нужна моя дочь. Оставьте нас.

- Конечно, мистер Энрайт, - ослепительно улыбнулась медсестра, но я уже знала, что она принесет ему ужин позднее всех пациентов и следующий укол всадит в задницу так, что ему мало не покажется.

Я подошла к постели отца и села рядом. Чувства, которые, казалось, совсем умерли - вдруг налетели на меня, оглушили и заполнили всю душу. Отец выглядел так беспомощно и слабо, что защемило сердце. Я б наверно вообще расплакалась, если бы не помнила, что отец ненавидит проявление слабости. Он всегда был крепким орешком и, глядя на «нюни», только сильнее раздражался.

Но сегодня мир вдруг перевернулся с ног на голову, нарушились все его законы, и все пошло не так: отец глянул на меня, вытянул руки и вдруг расплакался сам. Так душераздирающе, что я испугалась.

- Твое сердце, твое сердце! Прекрати, - зашептала я. - Тебе нужно беречь свое сердце! Что же ты делаешь...

- Да к чертям собачьим мое сердце, - выругался он, прижимая меня к себе. - И меня всего к чертям тоже.

- Что ты говоришь, не надо.

- Милая... Как же так... Ты же мое дитя...

Он принялся бормотать что-то бессвязное, снова расплакался, потом снова выругался. Я подумала, что он под лекарствами, и заглянула в его глаза, но они были ясными. Ясными, пронзительными и гневными. Он злился на кого-то. Возможно, на свое сердце, или на судьбу, или на время, которое рано или поздно превращает тебя, короля жизни, в беспомощного старика.

- Ты в порядке? - спросила я, сжимая его руку. - Не переживай так, все будет хорошо. Твое сердце все выдержит.

- Да чтоб его! Как же так, матерь божья, - и он снова стал плакать и бормотать.

- Не волнуйся, ты выкарабкаешься. Ты всегда был крут, папа.

- Да я не о себе переживаю, - ответил он, сжимая челюсти так, что заходили желваки. - Не о себе. А о тебе.

- Обо мне? У меня все хорошо.

Отец заглянул мне в глаза и вдруг спросил, утерев мокрое лицо широкой ладонью:

- Этот парнишка - он добр к тебе?

Я ожидала какого угодно вопроса, но не такого. Доброта для отца всегда была чем-то бессмысленным и не стоящим внимания, как старые башмаки или просроченный кефир. И тут вдруг, лежа на больничной кройке, весь опутанный датчиками, с кислородной трубкой в носу, он поинтересовался, добр ли Митчелл.

- Думаю, он любит меня.

- Я не спрашивал, любит ли, - перебил меня отец, впрочем, беззлобно. - Мне интересно, добр ли он. Любовь - вещь грязная, непостижимая, переменчивая, как оборотень, как холодная морская тварь. Но доброта - это другое дело. Доброта есть доброта. Она проста и понятна, как золото или хлеб. Только доброму человеку и можно доверить свою дочь. Не умному, не богатому, не знатному, а доброму. Добр ли к тебе он?

- Да, он добр, - ответила я, нисколько не сомневаясь в ответе.

Отец удовлетворенно кивнул, задумался. Нашел мою ладонь и вновь крепко сжал обеими руками.

- А теперь скажи мне вот что. Если бы ты могла поступить по совести, но при этом должна была бы вдребезги разбить сердце любимого человека, что бы ты выбрала? - спросил он.

- Что ты имеешь в виду?

- Просто скажи стоит ли справедливость одного вдребезги разбитого сердца?

Отец так крепко сжал мою ладонь, что мне стало больно. Что-то грызло его изнутри, не давало ему успокоиться, мучало и тяготило, и, желая ободрить его, я сказала:

- Если справедливость означает счастье многих сердец, а разбитым будет только одно, то я выбираю справедливость.

Он снова заплакал, горько и тяжело. Потом кое-как взял себя в руки и ответил:

- Что ж, тогда я сделаю все, чтобы выйти отсюда на своих двоих. И не успокоюсь, пока не сделаю то, что надо сделать. Видит бог.

- Может, расскажешь, что случилось? - спросила я, вконец разволновавшись.

- Скоро, - ответил он. - Совсем скоро. А теперь ступай, милая. Я совсем без сил, а мне еще понадобится мое проклятое сердце. И пусть этот твой Билл будет к тебе добр.

- Ты больше не злишься на него? Он не виноват в том, что я оказалась в больнице. Это были мои таблетки, и я пила их, чтобы предотвратить паническую атаку. Это не передозировка, а Билл - не дилер. Я говорила об этом неоднократно, но хочу повторить еще раз. Это он вызвал скорую, и это ему я обязана жизнью. И в отличие от Дерека - да, он добр ко мне.

Отец молча выслушал меня. На имени Дерека у него вдруг дернулась половина лица, словно я напомнила ему о главной причине наших разногласий.

- До тех пор, пока он добр к тебе, пусть будет хоть дилером, хоть шулером, хоть блогером, - вымолвил мой отец и откинулся на подушку, прикрывая глаза. - Ступай, милая. Мы скоро увидимся снова.

- Обещаешь?

- Обещаю. Смерть не возьмет меня, пока я не довел дело до конца.

* * *

Я вышла из палаты. Билл ждал меня, меряя шагами коридор, и, как мне показалось, выдохнул с облегчением, когда увидел, что я спокойна. Не плачу, не испугана и даже в состоянии улыбнуться ему.

Моя мать сидела на стуле у противоположной стены и смотрела на меня глазами, полными слез. Я обняла Биллв, шепнула ему, что все в порядке. Потом села рядом с матерью и сказала, что отец вовсе не так плох, как кажется, что все будет хорошо.

- Не сомневаюсь в этом, - кивнула она, касаясь пряди моих волос.

- Тогда почему плачешь? - спросила я.

Мама не ответила. Заправила мою прядь за ухо и поцеловала в лоб.

- Нас всех ждут нелегкие времена, - наконец сказала она, потуже запахивая кардиган на груди. - Но я хочу, чтобы ты помнила, что мы с папой всегда будем твоей опорой. Что бы ни стряслось, сколько бы недоразумений ни случилось в прошлом, какой бы тяжелой ни казалась ситуация, мы всегда будем твоей крепостью, а ты - нашей маленькой девочкой.

- О чем ты? Какие нелегкие времена? - спросила я, в который раз за вечер чуя неладное. - У отца что-то диагностировали?

- Все будет хорошо, - сказала мама без всяких эмоций. И я вдруг подумала, что наверно с таким же спокойствием говорит робот на терпящих бедствие судах. Люди бегают, орут, падают за борт, гибнут, а электроника ласково и задушевно повторяет: «У нас вышли из строя все двигатели, дно пробито, и мы затонем через пять минут. Я была рада служить вам все это время».

Когда мы с Биллои вышли на крыльцо, мне стало так не по себе, что холодок пополз по спине.

- Они что-то скрывают, - сказала я. - Что-то стряслось, пока меня не было дома. Я не могу отделаться от мысли, что проблема вовсе не в сердечной недостаточности отца, это скорее следствие.

- Давай будем решать проблемы по мере поступления, - предложил Билл, взяв меня за руку и укладывая мою ладонь на сгиб своего локтя. - Мы все равно не можем исправить то, чего не знаем.

- Наверно, у отца проблемы с фирмой. Или мама решила бросить его и тоже найти себе молодого курьера.

Билл рассмеялся и приобнял меня за плечи.

- Молодой курьер - это серьезно.

- Очень, - улыбнулась я.

- Скоро все узнаем. Ты голодна? Давай все-таки поужинаем где-то, раз уж мы при параде.

- Пожалуй, голодна. А ты?

- С удовольствием съел бы сейчас что-то горячее и сочное, но раз уж нельзя тебя, то давай поищем стейк-хаус.

* * *

После того, как Билл увез меня из дома родителей, я чувствовала себя лучше некуда. Ничто не тревожило меня и ничто не напоминало о моих прошлых отношениях. Биллу словно удалось откачать меня после смертельной дозы цианида; разгрести тонну пепла и стекла, которыми были засыпаны мои чувства, - и они, как цветы, потянулись вверх.

Нам всем нужен такой человек в жизни. Тот, кто откопает нас из-под завала, залечит раны, завернет в одеяло своей любви и покажет другую сторону жизни: светлую. Весь порох, пепел, боль и разрушение останутся позади. Умчатся грозовые облака, и вселенная пошлет тебе океан теплоты, молочный свет, сахарную нежность, сливочный вкус поцелуев.

Нам всем нужен человек-опора, человек-тепло, человек-надежда. И если бог посылает нам такого, то первое, что нужно сделать, - держаться за него. А второе: отблагодарить.

Каждый раз, когда я видела пристальный взгляд Билла, скользящий по моему лицу и телу, внутри разливалось тепло, предвкушение и огромное желание сделать его счастливым. И еще уверенность, что наша первая ночь будет с первой до последней минуты волшебной.

После госпиталя мы поужинали в городе. К полуночи вернулись домой и долго сидели у огня. В камине потрескивали поленья, оранжевые блики рассыпались по полу, во мне плескался такой необъятный океан счастья, что, казалось, хватит, чтобы весь мир сделать счастливым. Разом бы прекратились все войны, забылись все распри, все люди взялись бы за руки и дружно запели. Вот как много счастья было у меня внутри: океан и еще ведерко.

- Мне ужасно хочется тебя поцеловать, - сказала я. - Можно?

- Нужно, - ответил Билл, притягивая меня к себе.

Я коснулась губами его губ, провела кончиком языка по нижней. Голова немного кружилась после бокала вина. Кровь пела в венах, и мое сердце вместе с ней. Я сунула обе руки Биллу под рубашку, скользнула по груди, тронула пирсинг в его соске.

- Осторожно, - хрипло шепнул Билл. - А не то пятница случится у нас прямо сейчас.

- Может, и пусть? - прошептала я.

- Потерпи, Несса, - улыбнулся он. - Оно того стоит. Нас уже ждет номер в «Шелбурне» и роскошная постель, потом нам принесут ужин, бутылку Дом Периньона, и мы встретим восход в шелковых халатах, объедаясь тигровыми креветками... Надеюсь, не слишком пошло?

- Ужасно пошло, - сказала я. - Но мне нравится.

- Правда?

- Да. Вот только я против таких космических трат. Это совсем не обязательно. Я настаиваю на отеле попроще и шампанское подешевле тоже подойдет.

- Каких еще космических трат? - спросил он. - Я просто продам одну из своих рубашек.

Сегодня вечером, когда мы ужинали в дорогом стейк-хаусе, Билл смотрелся как рыба в своей стихии. Он умел выглядеть как принц, и пусть корона была невидимой, но манеры у него были королевские. И он оставил там ужасно щедрые чаевые. Не потому, что хотел пустить пыль в глаза. Просто, думаю, когда-то привык так делать.

- Ты не скучаешь по богатству? - спросила я у Билла, вытянув ноги и шевеля пальцами перед камином.

- Бывает, - ответил он. - Особенно когда случаются паршивые дни или смертельная усталость. Но потом я вспоминаю, что у всего есть изнанка. Что за красивую жизнь придется слишком дорого заплатить, а раз так, то не пошла бы она к черту... И потом, смотря что считать богатством. Можно просыпаться в самом дорогом пентхаусе города, начинать утро с бутылки «Кристалла» и жить с постоянным чувством в подкорке, что ты можешь потерять все в любой момент. Тебя или арестуют, или прихлопнут - и это только вопрос времени. Либо же ты можешь просыпаться в месте попроще, «Кристалл» будешь пить, скажем, раз в полгода, и чтобы заработать на жизнь, тебе придется хорошенько попотеть. Но спать ты будешь спокойно, и совесть твоя будет чиста. У меня была возможность сравнить первый вариант со вторым, и я однозначно выбираю второй... Ну а ты? Скучаешь по богатству? - спросил он.

- Смотря что считать богатством, - повторила я его фразу. - Иногда мне хочется крабов. Большую тарелку. В сливочном соусе. И еще спустить зарплату на драгоценности. Или купить какой-то немыслимо дорогой плащ от Берберри. Но обладание чем-либо - это самообман. Крабы не поднимут твою самооценку. Бриллианты не докажут, что ты заслуживаешь любви. А плащ не утрет слезы. В итоге выходит, что самое важное - это отношения с теми, кто нас любит и кого любим мы. Это и есть богатство.

- Глубокомысленно, - сказал Билл. - Но, черт, теперь мне тоже захотелось крабов в сливочном соусе.

- А мне «Кристалла», - сказала я.

- Думаю, пока у нас есть мой шкаф с одеждой, мы не пропадем.

Я рассмеялась, пихнула его локтем в бок.

- Почему ты до сих пор все не распродал? Любовь к хорошим шмоткам? - подначила его я.

- Вообще-то уже распродал большую часть, - ответил Билл. - Это скромные остатки, которые не занимают много места. Ну и приятно знать, что если мне вдруг приспичит выпить «Кристалла», то я знаю, что делать.

- Расскажи еще что-нибудь. У тебя были дорогие машины?

- О да, и не только машины. Дома, антиквариат, предметы искусства, яхта...

- Правда? У моих родителей тоже есть яхта. Может мы даже однажды проплывали мимо друг друга жарким деньком где-нибудь в районе Дан-Лири?

- Надеюсь, что нет, потому я бы тебе вряд ли понравился.

- Это почему? Дай угадаю, ты вечно был пьян в хлам, нос в коксе, и десять девчонок висели на тебе как пиявки?

Билл рассмеялся, сверкая в полумраке улыбкой.

- Почти фотографическая точность. Кроме кокаина. Я никогда не употреблял тяжелые наркотики.

- Что останавливало?

- Видел, чем это обычно заканчивается. А ты? Пробовала?

- Как-то раз, еще в университете, покурила марихуану. Организм не простил: рвало и было так плохо, что казалось, все, конец.

- Значит косяк был слишком крепким. Если на сленге, то ты «поймала бледного».

- Я предпочитаю выражение «felix culpa», - усмехнулась я. - Потому что именно в ту ночь поняла: к черту наркотики. Как отрезало.

- И прекрасно. Я представляю тебя под наркотиками где-нибудь на студенческой пьянке, и, честно, меня бросает в холодный пот, - сказал Билл. - Женщины под наркотиками - слишком легкая добыча.

В тот момент я подумала, женщины - всегда легкая добыча. Даже если они трезвы, осторожны и бдительны. Немного манипуляций, газлайтинга, шантажа, ласковых угроз - и сама не поймешь, как это произошло. А потом еще и винить во всем будешь только себя.

Есть хищники, которым не нужны ни нож, ни удавка. Они не караулят за углом, не набрасывают мешок на голову, у них нет клыков и когтей. Но у них есть особое умение: хорошо подвешенный язык. Они, как пауки, искусно плетут паутину, в которую ты влетаешь и из которой уже не выберешься живой.

* * *

В ту ночь я снова увидела кошмар. Такой реалистичный, что плакала во сне. Ко мне снова явился Дерек. Он весь был окутан серым туманом, но я знала, что это он: слышала его голос и чувствовала запах его одеколона - приторно-сладкий, с какими-то ядреными специями.

Он коснулся моего лба, но я не смогла сбросить его руку: Дерек, как черный маг, навел на меня какие-то страшные чары, и меня парализовало полностью.

«Я так скучаю по тебе, малышка, - проговорил Дерек, лаская мое лицо, засовывая пальцы мне в рот, похлопывая по щекам. - И ты скучаешь, я знаю это. Ты решила заставить меня ревновать, связавшись с этим отбросом, и у тебя получилось. У тебя это отлично получилось. Но мы оба знаем, что этот молокосос со мной рядом не стоял. Отброс, вообразивший себя твоим избавителем. Ты лежишь рядом с ним с ровным лицом и сухой киской. А он наверно еще и спрашивает, можно ли тронуть тебя пальцем. Может, даже просит подписать согласие на соитие? - Дерек глухо рассмеялся, взял прядь моих волос и намотал ее на свой кулак. - А потом, помяв тебе слегка сиськи, десять раз сказав «простите», «извините», «позвольте» и «моя госпожа», он слезает с тебя и шепчет в ушко милые банальности. И это то, о чем ты мечтала?»

«Катись ко всем чертям, проклятый психопат», - ответила я, но изо рта вышла только слюна, густая и горькая.

«Что ты говоришь? - переспросил Дерек, отпуская прядь моих волос и расстегивая рубашку на моей груди. - Хочешь, чтобы я тебе напомнил, насколько лучше все может быть?»

Он так сильно стиснул мою грудь, что я захлебнулась воплем, но опять этот вопль не вышел дальше моего горла. Потом Дерек поднял одеяло, обнажил мои ноги и таз и притянул к себе. Я пыталась сбросить с себя кошмарное оцепенение, но не могла. Мое тело было как ватой набито: я чувствовала все, что он со мной делает, но не могла пошевелиться.

«Оставь меня, тварь! Оставь!» - заорала я, но услышала только скрип пружин: Дерек склонился надо мной, раздвинул ноги и резко вошел. Его бедра задвигались в безумном, убийственном ритме. Это был не секс, это была казнь, поножовщина без ножа, надругательство.

Я кричала так сильно, что могла бы разбудить весь город, но из горла не вышло ни звука - только целое море слюны. Мое лицо утопало в ней, она стекала по подбородку на подушку, я захлебывалась ею, не могла дышать.

Дерек кончил и снова укрыл меня одеялом. Принялся нежно гладить мое лицо, вытер его салфеткой расправил на подушке мои волосы.

«Тебя стошнило, моя маленькая. Это все из-за лекарств, которые ты приняла. Какая жалость...»

* * *

Я проснулась, резко села на кровати и беззвучно заплакала. Билл спал рядом, и я зажала себе рот, чтобы не разбудить его. Тихо выбралась из постели, завернулась в его халат и вышла на балкон.

Ночь была холодной и черной, как болотная грязь. Звезд не было видно: все покрыла густая темная пелена. Где-то кричали и дрались городские лисицы, луна покачивалась в ветвях деревьев - белая и неподвижная, как утопленница.

В горле до сих пор стоял ком, зуб на зуб не попадал, мои руки тряслись. Снова захотелось схватиться за сигарету, но мы с Биллом решили бросить и совсем не курили уже много дней. Я не хотела начинать снова, да еще и тайком, поэтому просто походила по балкону, хватая холодный воздух ртом. Только тогда меня понемногу отпустило.

Билл спал, и сквозь дверное стекло я видела очертания его тела, залитого лунным светом. Его грудь ровно вздымалась, и он по-прежнему обнимал то место, где я лежала пять минут назад. Казалось, что даже во сне он заботится обо мне и защищает.

Господи, как же они с Дереком не похожи, подумала я. Словно были рождены на разных планетах. Будто миллионы лет эволюции работали в совершенно разных направлениях, пока наконец не произвели на свет двух совершенно разных мужчин. Один - хладнокровный хищник с ледяным сердцем и крепкими челюстями. Опасный, как гиена, едкий, как щелочь. Когда он любит, лучше замереть на месте и не делать лишних движений. А когда он ненавидит - надо просто бежать, но вряд ли убежишь. Он будет использовать тебя, пока от тебя не останется кучка костей. Он будет плести крепкую паутину, из которой почти невозможно выбраться, и накачивать тебя ядом, пока не переварит полностью.

А другой - надежный, как скала, и горячий, как нагретый полуденным солнцем песок. С ним ты выживешь даже в ледяной пустыне. Он будет греть и стеречь тебя, как верный хаски. Он скорее сам превратится в лед, чем позволит холоду добраться до тебя. Ты забудешь с ним, что такое боль и ужас. Все оттенки синего сойдут с твоей кожи. Он залижет твои раны и не оставит, даже если ты будешь горсткой пепла, обломками, пылью. Он будет постоянен, как рассвет. Стабилен, как морские приливы и отливы. Его чувства не будут головоломкой, которую нужно разгадать, или черным дулом, из которого в любую секунду может вылететь что угодно: и птица, и пуля. Конечно, у него тоже будут острые грани - у кого их нет? - но он всегда будет держать нож рукояткой вперед.

Постоянство недооценено.

Стабильность недооценена.

Доброта недооценена.

А человечность и нежность даже не идут в списке того, что мы в первую очередь ищем в избраннике.

Нас влекут мужчины, полные пороха, стекла и токсичной маскулинности, - те, кто будут присваивать нас, доминировать и владеть. Но не те, у кого внутри теплота, или нежность, или готовность обогреть нас и заставить забыть о плохом.

На повестке дня большой член, но мало кто вспоминает, как важно большое сердце. Нам подавай широкую грудь, но как насчет широкой души? Мы мечтаем о парне со стабильным заработком, но забыли, что стабильная психика - куда важнее. Мы хотим, чтобы нас хорошенько трахали, но почему не мечтаем в первую очередь о том, чтобы уважали?

Господи, что же случилось с миром, если герои наших фантазий - это всегда плохие парни, а хорошими мы просто время от времени утешаемся? Что случилось с нами, если жестокость пьянит как вино, если насилие кажется темной разновидностью романтики, если попытки обладать нами как собственностью - умиляют, а психопаты заставляют сердце биться в ускоренном ритме?

В какую минуту все изменилось и стало настолько извращенным? Ведь еще поколение наших матерей мечтало о рыцарях, принцах и джентльменах. Кто же успел внушить нам, что сила любви прямо пропорциональна той силе, с которой нас швыряют на кровать?

Я еще немного постояла на балконе, подставляя лицо холодному ветру. Потом вернулась к Биллу и забралась в постель. Я так заледенела на балконе, что боялась к нему прикоснуться. Решила, что согреюсь как-нибудь сама, отодвинулась на край кровати, но Билл вдруг притянул меня к себе и заключил в свои медвежьи объятия. Я прижалась спиной к его груди, млея от исходящей от него теплоты.

- Билл, я слишком холодная, - прошептала я.

- Горячая, - возразил он, даже в полусне собираясь отстаивать свою точку зрения.

Его дыхание снова стало ровным, а я долго лежала в темноте, растворяясь в его близости. Если бы у меня забрали абсолютно все и оставили только тепло его рук, то, клянусь, я бы считала себя богатой.