Бессердечный

ОТ ЛИЦА ААРОНА ТОРРЕСА.

   Тишина. На улице уже давно ночь. Лишь тихие, приглушённые стоны доносились из подвала старого заброшенного здания.

   Кап... кап... кап... — звук отдавался эхом, становясь всё отчётливее. Я лишь улыбнулся, наблюдая, как алая густая жидкость ползёт к моим ногам, прямиком от старого потёртого стула передо мной.

   Я прокрутил скальпель в одной руке и сделал шаг к связанной фигуре передо мной. Сэмюэль. Звук шаркающих ботинок сразу привлёк внимание Сэмюэля, и он распахнул затуманенные глаза.

   Я остановился в полуметре от него и наклонился. Моя рука, вся в крови, скользнула в волосы Сэма почти ласково. Пальцы зарылись глубоко, до самой кожи, и с силой потянули волосы вверх.

   Он захрипел и зажмурил глаза. Желание заставить его посмотреть на меня было слишком привлекательным. Но я позволил себе лишь незаметную усмешку, пропитанную ядом и жаждой его криков.

   Дыхание Сэмюэля было рваным, неравномерным, словно каждый вдох приносил боль сквозь давление сломанных рёбер и крови.

   Вторая рука легла на его щёку, и, не отпуская инструмент, я почти невесомо провёл ею по линии скул.

— И что же такое она нашла в тебе, чего не было во мне, а?

   Сэмюэль не ответил, и с недовольным цоканьем я отпустил его волосы. Его голова сразу же опустилась в исходное положение.

   Медленными шагами я направился к небольшому столику в противоположном углу от того места, где сидел он, напевая себе под нос что-то неуловимо знакомое — почти детское.

   Рука мягко обвела все инструменты на столе, словно лаская своего любимца, и замерла над маленьким раскладным ножом.

   По телу разлилось тепло. Идеально. Маленький нож удобно лёг в ладонь, будто был создан для меня. Я повернулся. Его взгляд буравил мою спину — со всей ненавистью и страхом.

— Она никогда не полюбит тебя... чудовище, — последнее слово он выплюнул, стиснув зубы, и сразу же закашлял кровью, но ни на миг не оторвал от меня взгляда.

   Я замер.

   Мелодия, что срывалась с уст, затихла. Нож в руке перестал двигаться. Лишь лезвие отражало свет небольшой лампы на потолке, и в этом блеске отразилась и ухмылка. Не злая, не радостная — пустая. Застывшая. Как у сломанной куклы.

   Я подошёл ближе. Шаг за шагом, не спеша, словно зверь в ожидании удобного момента для броска.

— А ты всё ещё надеешься, что она выберет тебя?

   Сделав последний шаг, по ноге поползло что-то липкое, холодное. Я неспешно опустил глаза. Под ногами — лужа крови. Его крови. Брови свелись, но я не спешил отдёргивать ногу.

   Красиво.

   Ботинок пропитывался алой жидкостью, она обволакивала его, как объятия старого друга. Я не двинулся. Пусть пропитывает, пусть дышит на кожу сквозь ткань.

   Я опустился на корточки, почти у самого его лица. В воздухе уже витала сталь — как сладкая нота предвкушения боли.

— Знаешь, что самое ужасное, Сэмми? — голос стал шёпотом, но я знаю, он услышал. Лезвием ножа я провёл по его горлу, почти не нажимая, капли крови вытекали со свежей царапины. — Я ведь даже не злюсь, не страдаю... Возможно, лишь слабое раздражение.

   Нож опускался всё ниже — к изорванной белоснежной рубашке, покрытой кровью.

— Просто хочу понять, — медленно продолжил я. — Почему? Почему именно ты?

— Скажи же мне, Сэмми.

— Потому что я человек, — прохрипел он. Голос был пропитан ненавистью. — А ты... ты пустая оболочка, бесчувственная кукла. У меня хотя бы есть такое чувство, как жалость!

   Я не ответил. Молча смотрел. Да и зачем сейчас слова?

   Лицо Сэмюэля казалось треснувшей фарфоровой маской — на лице засохшая кровь, рубашка разорвана, грудь вся в ранах, кроме места возле сердца. Я оставлю его на потом.

   Жалость?

   Я моргнул... и рассмеялся.

   Смех дрожал глубоко в груди, как осколок стекла, что проник слишком глубоко.

— Вот оно что... — лицо искривилось в гримасе отвращения. Я резко поднялся, обошёл стул и встал за спиной Сэмюэля. Руки легли на спинку стула, лезвие ножа впилось в руку, но я не обратил внимания на боль, а лишь наклонился ещё ближе и пошептал ему прямо на ухо: — Жалость — это лишь трусость, спрятанная за маской сострадательности, человечности.

— Если ты так хочешь, я дам тебе выбор. — Я убрал руки, сложил нож и сунул его в карман. Он мне больше не понадобится.

   Сэмюэль напрягся, и это было восхитительно. Не сдержав улыбки, я подошёл к столу со своими любимыми игрушками и взял оттуда несколько иголок. Длинных, острых, таких же, как её слова.

   Палец прошёлся по ней, словно запоминая структуру. Гладкая, как шёлк.

— Ты ведь так любишь играть в человека... Любишь свободу... — я вернулся обратно и вновь присел перед ним.

   Взгляд Сэмюэля плыл, глаза постоянно закрывались, но он упрямо продолжал смотреть.

— Выбор простой. Либо я проткну этими иглами тебе глаза, — я наклонился, глядя прямо в зрачки, — либо ты расскажешь мне, что она говорила тебе. Самое сокровенное. То, что она шептала тебе, думая, что я не услышу.

   Сэмюэль с шумом вдохнул и вжался в стул.

— Ну же, ты ведь такой хороший мальчик, Сэм... — я поднёс иглу к его веку, в миллиметре от глаза. В нём плясал дикий ужас. — Не заставляй меня ждать. Ты ведь так хотел быть человеком — это твой последний шанс.

   Сэмюэль не отвечал, его дыхание становилось быстрее, глаза метались в попытке найти во мне хоть каплю шутки.

   Я застонал — не от злости. Ни в коем случае. Я ведь хорошо понимаю его. От скуки. Я отдёрнул иглу, схватил Сэмюэля за руку, подвёл иглу к большому пальцу и вдавил под ноготь.

   Истошный крик сорвался с его уст, тело забилось в конвульсиях боли. Но я лишь глубже вдавил иглу.

   Каждый его крик — как нота в идеально выстроенной симфонии. Раздался ещё один крик. Я закрыл глаза, наслаждаясь каждым мгновением, слушая безупречную вибрацию.

   Это было почти совершенно. Звук наполнен болью и отчаянием... Кровь смешалась со слезами на его лице, губы плотно сжаты, сдерживая очередной крик.

   А я не спешил. Время — моя преданная шлюха. Всегда на моей стороне. Всегда в ногах.

   Я приподнял бровь, наблюдая за очередной судорогой его тела, когда воткнул иглу под другой ноготь. Посмотрим, сколько он сможет продержаться.

— Молчишь? — губы растянулись в подобии слабой улыбки. Нежной. Такой, с какой скульптор любуется на свою любимую работу.

— Значит, ты всё ещё думаешь, что выйдешь отсюда живым. Забавно-о.

   Я смотрел на него. Но видел не его.

   Видел — её.

   А в ушах звенел её смех. Звонкий, чистый. Как она впервые обняла меня, и в груди дрогнуло что-то непривычное — не обыденное раздражение, а нечто мягкое. Нелепо тёплое.

   А потом... её захотели отобрать у меня. Но я не люблю, когда трогают моё. За что и заплатил цену.

— Она улыбалась тебе, да? — шепнул я, не отрывая взгляда от его глаз. — Ты думаешь, я не видел? Как ты ложил свои руки на её талию, притягивал к себе и шептал на ухо сладкие словечки.

   Сэмюэль попытался отвернуться, ремни на его руках ещё крепче впились в кожу. Он дышал уже с трудом. Грудь едва поднималась, а с уст срывались стоны агонии.

   Мы оба знали — скоро. В этом виде он вызывал отвращение. Ни следа прежнего, лучшего адвоката Чикаго. На его месте — лишь разодранный, похожий на живого трупа мужчина.

— Скажешь что-то напоследок, Сэмми? Каким будет твоё последнее слово... или имя? — тихий смешок сорвался с губ, и на мгновение Сэмюэль повернул голову. И плюнул.

— Гори в аду, сука.

   Плевок ударил по щеке, как яд. Слюна, перемешанная с кровью, стекала по лицу. Я моргнул. А? И это всё, на что он способен? Жалко.

   Одним плавным движением я вытер слюну и неодобрительно покачал головой.

— Что ж, да будет так.

   Я вытащил одну иглу из-под его пальца. Истошный вопль раздался по подвалу. Губы растянулись в улыбке, полной безумного удовольствия.

   И причина этих звуков — я...

— Знаешь, почему она не позвала копов? — я наклонился ближе, позволяя голосу стать шепчущей молитвой. — Потому что сердце её не дрожало от страха, а замирало в предвкушении. Она ждала меня. Всегда. Даже если клялась в обратном. Потому что ей нужен не герой... а чудовище.

   Сэмюэль окаменел. Его светлые глаза стали стеклянными. А значит, я задел за живое. Сокровенная правда всегда более горькая, чем сладкая ложь. А Сэм до сих пор верит в свои иллюзии.

   И тогда, когда последняя нить его веры разорвалась, с блаженной улыбкой я воткнул ещё одну иглу ему в горло и медленно вытащил.

   Кровь брызнула струёй, горячей, полной жизни. Сэмюэль захрипел и дёрнулся в последний раз, в отчаянной попытке продлить свою жизнь. И последним, что вылетело с его уст, было лишь одно слово. Имя.

— Беатрис...

   Красная жидкость брызнула мне на руку. И Сэмюэль замолчал навсегда.

   Я поднёс руку к своим губам и медленно высунул язык. В этом не было ничего животного. Почти благоговейно. И провёл им вдоль запястья, где кровь ещё хранила тепло его жизни.

— Горькая... Похоже, сердце у тебя было не таким уж и чистым.

   Я в последний раз оглядел его тело, прежде чем отвернуться и отойти ближе к выходу, пробормотав себе под нос:

— Ах, как жаль, а мне так хотелось подольше повеселиться с тобой.

   На самом деле, я благодарен Сэмюэлю. Он помог мне ненадолго отвлечься от мыслей о Беатрис. Но теперь, когда моя игрушка не в состоянии веселить меня, образ моей грешницы вновь затмил мои мысли.

   Но не буду врать, что это мне не нравится.

   Я достал из кармана брюк старый потрёпанный телефон, но, на удивление, ещё рабочий. Экран озарил моё совершенно спокойное лицо яркой вспышкой.

   Открыл чат. «Маленький грех». Так я её подписал — с номера, который она ещё не успела заблокировать, — и напечатал новое сообщение. Пальцы скользили по экрану из-за крови, которая ещё не успела засохнуть. Я вытер подушечки об свою футболку.

   «Какого цвета сегодня твои трусики?»

   Отправлено. Прочитано. И через минуту я получил ответ:

   «Ты в своём уме? Чёртов извращенец.»

   Её ответ заставил кончики моих губ приподняться в улыбке.

   «Я только что закончил играть с твоим адвокатом. Он не был слишком разговорчив, но кричал красиво.»

   «Думаешь, что сумеешь меня этим задеть? Мне плевать, он лишь хорошо делал свою работу.»

   «Просто хороший адвокат, да-а? А я вот так не думаю. Угадай с трёх раз, чьё имя он назвал перед тем, как я вонзил иглу ему в горло?»

   «Снова блефуешь?»

   «Ни в коем случае, маленький грех. Может, мне стоит прислать фото в качестве доказательства? Он прекрасен... особенно когда молчит.»

   «Ты больной ублюдок.»

   «Я ведь предупредил. Ты могла бы мне просто сказать правду — какого цвета сегодня твои трусики. Или ты хочешь узнать, сколько ещё твоих знакомых красиво молчат? Может... мне стоит начать с твоей любимой Астрид, мм?»

   Сообщение отправлено. Галочки засветились, но ответа не было. Секунду. Две. Три.

   И вот, наконец, на экране появляется ответ:

   «Чёрные.»

   Я улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. Внутри что-то сжалось. Холодное, безжалостное. Такое же ощущение было тогда, когда я узнал о слишком тесных отношениях между моей Беатрис и Сэмми.

   Сначала Астрид бесследно исчезнет. Я вытравлю всё её существование из этого мира, как пыль. Беа ничего не узнает об этом. Да, ей поначалу будет больно. Она будет проклинать всех вокруг и плакать. Но она... забудет. Я прослежу за этим лично.

   Ни одна тварь не прикоснётся к тому, что принадлежит мне.

   Я напечатал новое сообщение. Не хочу заставлять мою девочку ждать.

   «Хорошая девочка... Только представь, как я стяну их зубами, слегка задевая нежную кожу твоих бёдер.»

   «Я тебя сейчас заблокирую.»

   «О, правда? Если ты это сделаешь, я приеду, выломаю дверь, раздену тебя прямо там, прижму к стене до синяков и буду лакомиться твоей киской, пока ты не начнёшь умолять меня прекратить и не кончишь с моим именем на губах. Минимум три раза.»

   Хотя, не думаю, что вообще когда-то смогу насытиться вкусом моей девочки.

   Я успел лишь оскалиться, как вдруг экран мобильного потемнел.

   «Пользователь ограничил возможность отправлять вам сообщения.»

   Мои брови взлетели. Заблокировала? Хорошо, пусть будет по-твоему. На этот раз.

   В этой игре правила устанавливаю я.