Связанные ложью

Изабелла

Прошло несколько недель. Достаточно, чтобы я успела создать для себя новую ложь и почти научилась произносить её мысленно, не кривясь. Мы с Алессио использовали друг друга. Звучало просто. Даже удобно. Никаких чувств. Никаких обещаний. Ничего, что требовало бы от меня снова вложить ему в руки что-то важное и надеяться, что на этот раз он не сожмёт пальцы.

Только близость. Мне нравилась эта формулировка. В ней было что-то почти взрослое. Цивилизованное. Двое людей прекрасно понимают, чего хотят друг от друга, получают это и расходятся каждый в свою жизнь.

Единственная проблема заключалась в том, что я врала. Снова. Только на этот раз себе. Физическую границу между нами я позволила разрушить первой. Эмоциональную продолжала охранять так, будто за ней оставалось что-то, что ещё можно было спасти.

Мне нравилось прикасаться к нему. Эта правда была настолько простой, что от неё становилось почти стыдно. Нравилось проводить пальцами по его волосам. Нравилось узнавать его запах раньше, чем я успевала об этом подумать. Нравилось чувствовать его руки вокруг себя. Нравилось обнимать его. Целовать. Иногда просто быть достаточно близко, чтобы не оставалось пространства для мыслей.

Особенно это. Потому что мысли всё портили. Они напоминали, кем он был. Что сделал. Почему я должна была ненавидеть его гораздо сильнее, чем хотела прикасаться. А потом он оказывался рядом, и на какое-то время всё становилось проще.

Возможно, именно поэтому я возвращалась, а он возвращался ко мне. Снова. И снова. И снова.

Алессио всё чаще появлялся в Нью-Йорке, хотя каждый его приезд был глупостью. Мы находили места, где нас вряд ли увидят вместе. Иногда я придумывала совсем другие планы, чтобы получить несколько часов, о которых никто не должен был знать.

Сначала я ещё пыталась убедить себя, что это он. Он приезжал. Он находил меня. Он не отступал. Очень удобная версия. В ней я оставалась почти невинной жертвой обстоятельств. Вот только жертвы обстоятельств, наверное, не освобождают для них вечера. Не смотрят на часы. Не думают заранее, сколько времени у них будет. Не врут о собственных планах. И уж точно не испытывают разочарования, когда встречу приходится перенести.

Так что пришлось признать очевидное. Я была соучастницей. Алессио больше не врывался в мою жизнь сам. Я открывала двери. Не все. Я не настолько потеряла рассудок. И каждый раз говорила себе, что следующие останутся закрытыми.

Можешь получить моё тело. Можешь получить несколько часов. Можешь получить разговор, поцелуй, секс, моё присутствие. Но не меня. Отличный план. Жаль только, что я всё хуже понимала, где именно проходит эта граница. Потому что близость не заканчивалась в ту секунду, когда мы отходили друг от друга. Оставались разговоры. Его присутствие. То, как легко я снова к нему привыкла. И маленькие крохи Алессио, которые он оставлял мне каждый раз.

Именно крохи. Потому что я до сих пор не знала, зачем он это делает. Не знала, что происходит в его голове, когда он снова ехал в Нью-Йорк. Не знала, кем была для него. Он сказал, что я ему нужна. Сказал, что думал обо мне тогда, когда всё остальное становилось невыносимым. И всё. Я могла построить вокруг этих слов тысячу красивых теорий. Надежда вообще была довольно паршивой штукой. Особенно когда однажды уже перепутала её с правдой.

Поэтому я брала только то, что он давал. Не больше. По крайней мере, так я себе говорила. Встречи. Разговоры. Его руки. Его смех. Тепло его тела рядом. То странное ощущение спокойствия, которое иногда появлялось именно с тем человеком, рядом с которым я, по всем законам здравого смысла, не должна была чувствовать ничего подобного.

Я брала всё это. И ничего не спрашивала взамен. Потому что вопросы были опасными. Ответы — ещё опаснее.

Если бы Алессио однажды сказал, что для него это действительно лишь физическая близость, мне было бы больно. Это я уже могла признать. А если нет... Вот эту мысль я обычно обрывала. Потому что второй вариант пугал гораздо сильнее. Я могла жить с мыслью, что он меня не любит. Не знаю, смогла бы я жить с надеждой, что любит. И всё равно продолжала встречаться с ним.

Вот почему я считала себя эгоисткой. Не потому, что хотела его. С желанием я уже как-то смирилась. А потому, что хотела, чтобы он был рядом, ничего не обещая взамен. Хотела его внимания. Его времени. Хотела, чтобы он снова приезжал, чтобы искал возможности увидеть меня. Хотела целовать его, исследовать татуировки вдоль его тела, когда мне этого хотелось, и прятать собственные чувства сразу после этого. Хотела брать всё хорошее, что оставалось между нами, и не касаться руками того гнилого, болезненного клубка, который лежал под ним.

Я хотела Алессио на своих условиях. И, возможно, это было несправедливо. Возможно, даже жестоко, но впервые за долгое время мне было плевать. Я устала постоянно отказываться от того, чего хотела, только потому, что хотела этого не от того человека. Устала просыпаться с одними чувствами и целый день убеждать себя в других. Устала пытаться вырвать из себя то, что не вырывалось. Потому что они никуда не исчезли. Вот это было худшим открытием. Мои чувства к нему не вернулись. Для этого им сначала нужно было уйти.

Они просто долго лежали где-то под ненавистью, обидой, стыдом и болью настолько тихо, что я могла притворяться, будто их больше нет. А теперь им снова стало тесно. И чем больше времени я проводила с Алессио, тем сложнее было запихивать их обратно.

Я не доверяла ему. Не простила. Не забыла. Но хотела его видеть. Хотела, чтобы он прикасался ко мне. Хотела прикасаться к нему сама. Хотела те несколько часов, в течение которых могла перестать анализировать каждое чувство и просто позволить себе иметь то, по чему скучала гораздо дольше, чем готова была признать.

Наверное, это и делало меня слабой. Или эгоисткой. Или просто дурой. Я ещё не определилась. Возможно, всем сразу. Но была одна правда, спорить с которой становилось всё бессмысленнее. Я больше не пыталась убежать от Алессио. Я сама возвращалась к нему. И пока единственное, что я могла себе пообещать, — не отдавать ему ту часть меня, которую он уже однажды имел.

Чувства.

По крайней мере, с этой ложью я собиралась продержаться немного дольше.

***

⸻

Алессио меня похитил. Не то чтобы это было совершенно правильной формулировкой. В конце концов, я сама согласилась пойти с ним. Сама встала с кровати, натянула худи, нашла очки и своими ногами вышла из квартиры. Но, учитывая обстоятельства, я всё равно оставляла за собой право называть это похищением.

Потому что Алессио Фальконе имел наглость посреди ночи проникнуть в наш пентхаус, зайти в мою комнату и разбудить меня так, словно в этом не было ничего странного.

Сегодня был один из тех вечеров, которые родители оставляли только для себя.

Они делали это регулярно. Ужинали где-нибудь вдвоём, ходили в клубы, бары, иногда оставались в отеле до самого утра. Мама утверждала, что люди, которые после стольких лет брака перестают ходить на свидания, сами виноваты в том, что однажды просыпаются рядом с человеком, с которым их связывают только общие счета и привычка. Отец, кажется, был полностью согласен. По крайней мере, их еженедельные свидания были почти священными.

Я никогда не жаловалась. Во-первых, мне нравилось, что мои родители до сих пор смотрели друг на друга так, что иногда хотелось попросить их вспомнить о присутствии других людей в комнате. Во-вторых, это означало целую ночь без них дома. Раньше я считала это свободой. Теперь выяснилось, что Алессио считал так же.

Я не знала, откуда он узнал, что именно сегодня родители останутся в отеле. И даже не собиралась спрашивать. Мне хватало информации, которую он уже успел сообщить по дороге от моей спальни до лифта. Каким-то образом он добрался до четырёх охранников, которых отец оставил в пентхаусе и возле него, и позаботился о том, чтобы в ближайшее время они сладко спали. Транквилизатор. Четверо вооружённых мужчин. Ни один не успел поднять тревогу. Мне ужасно хотелось знать, как именно он это сделал. И одновременно — нет.

Ещё меньше мне понравилась часть про камеры. Насколько я поняла из его объяснений, наша система безопасности больше не показывала ничего, что могло бы свидетельствовать о ночном визите Фальконе.

Прекрасно.

Очень успокаивает знать, что все деньги, которые отец тратил на нашу безопасность, можно было победить одним психопатом с хорошими техническими навыками.

А потом этот психопат сообщил, что я еду с ним. Я сказала, что нет. Он сказал, что тогда перекинет меня через плечо и вынесет сам. Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. На этом наши дипломатические переговоры закончились.

Поэтому теперь я сидела в его машине в пижамных штанах, худи поверх майки и очках, которые он хотя бы великодушно позволил мне найти перед тем, как похищать. Мой телефон лежал у него в кармане. Это я тоже считала весомым доказательством в пользу термина «похищение».

За окном уже давно не было привычного ночного Манхэттена. Дома становились ниже, света — меньше, а дорога впереди всё чаще терялась между тёмными силуэтами деревьев. Я не знала, куда мы едем. И вот это мне не нравилось больше всего. Я смотрела в окно, пытаясь узнать хоть что-нибудь, но за стеклом мелькали деревья, дорожные знаки и темнота.

Моя правая нога дрожала. Едва заметно. Настолько, что Алессио, возможно, ещё не видел. Я сильнее прижала ступню к полу. Прекрати. Всё хорошо. Я знала, кто сидит за рулём. Это должно было что-то значить. И значило.

Я бы соврала, если бы сказала, что совсем не боялась Алессио. Наверное, только полная идиотка могла бы знать его достаточно хорошо и не чувствовать рядом с ним хотя бы капли страха. Но я не боялась, что он причинит мне физический вред. В этом было какое-то совершенно больное противоречие.

Я до сих пор не доверяла ему настолько, чтобы отдать собственные чувства, но могла сесть к нему в машину посреди ночи и знать, что он меня не обидит. Я знала это. Моя голова знала. Тело, к сожалению, имело собственное мнение. Машина. Ночь. Неизвестная дорога. Отсутствие телефона. Непонимание, куда меня везут. Слишком много знакомых деталей.

Я провела ладонями по пижамным штанам, словно могла стереть с них мелкую дрожь. Это было не то же самое. Я сама пошла с ним. Я могла попросить остановить машину. Могла прикоснуться к нему. Могла говорить. Могла открыть чёртову дверь, если уж на то пошло. Никто не связывал мне руки. Никто не собирался причинять мне боль. Это был Алессио. Именно эта мысль успокаивала. И она же пугала меня больше всего. Потому что я не знала, когда именно моё «это Алессио» превратилось в аргумент, почему я в безопасности.

Я посмотрела на очередной знак, который мы проехали.

— Скажи, что мы не выехали за пределы Нью-Йорка.

Алессио бросил на меня короткий взгляд.

— Не знал, что ты так любишь родовое гнездо. — Он снова посмотрел на дорогу. — Почти. Мы не слишком далеко, не волнуйся.

Не волнуйся. Конечно. Как я сама не догадалась?

— Доза транквилизатора могла быть слишком маленькой, — начала я, загибая пальцы. — Кто-то из охранников проснётся раньше, увидит, что меня нет, и поднимет тревогу. Или родители решат вернуться домой. В моём телефоне есть приложение для отслеживания. Отец установил его после того...

Я замолчала. Мне не нужно было заканчивать. Пальцы сами сильнее сжали край рукава. Алессио ничего не сказал. И за это я была ему благодарна.

— Тебе совсем всё равно? — Я повернулась к нему. — Всё может пойти не по твоему плану.

— Тогда станет ещё интереснее, разве нет? — Он сказал это так спокойно, что я не сразу поняла, серьёзно он или нет. — Твои поиски, стрельба, погоня. Возможно, несколько смертей. Ночь перестанет быть скучной.

Я несколько секунд смотрела на его профиль.

— Не знала, что ты такой авантюрист.

— У тебя ещё много пробелов в знаниях обо мне.

Самодовольный засранец. Я снова посмотрела вперёд.

— Если ты убьёшь или ранишь моего отца, я никогда тебе этого не прощу. Я сама закопаю твоё тело там, куда ты меня везёшь.

— А если он меня?

Я повернула голову. Что-то в его голосе изменилось. Исчезла лёгкость. Алессио смотрел на дорогу, но челюсть стала жёстче.

— Тебе будет всё равно? — продолжил он. — Или будешь радоваться и танцевать на моей могиле? Ставлю свой Harley на второе.

Я не стала говорить, что отец тоже обожал Harley. И уж точно не сказала, что сама мысль о могиле Алессио заставила меня вздрогнуть. Не метафорически. По-настоящему. Холод пробежал вдоль позвоночника, и я сразу же возненавидела собственную реакцию. Алессио ждал. Конечно, ждал.

— Он мой отец, — наконец сказала я. — Моя семья.

Алессио молчал. Я повернулась к нему.

— Поставь меня на противоположную чашу весов от своей семьи. Мы оба знаем, кого выберешь ты.

На этот раз он не нашёл быстрого ответа. А может, он просто не был нужен. Я и так его знала. Как знала и то, что мой ответ ничем не отличался бы от его. Это не означало, что я хотела представлять его мёртвым.

Нога снова задрожала. Чёрт. Я поджала её под себя, но было поздно. Алессио заметил. Его правая рука оставила руль, и через секунду тёплая ладонь легла на моё бедро. Я замерла. Не из-за прикосновения. Из-за того, насколько правильно моё тело на него отреагировало. Большой палец медленно провёл по ткани пижамных штанов. Не настойчиво. Без намёка. Просто раз. Потом ещё. Словно успокаивал.

Он ничего не сказал о моей дрожи. Не спросил, боюсь ли я. Не заставил меня признавать это вслух. И я была благодарна ему за это гораздо больше, чем хотела.

— Это будет того стоить, — сказал он через несколько секунд. — Поверь мне.

Я опустила взгляд на его руку. Поверь мне. Слова, у которых между нами была слишком плохая история.

— Слабое утешение. — Я попыталась сказать это насмешливо, но голос предательски меня не поддержал. — Ты ведь отвезёшь меня обратно, правда?

Его палец остановился. Я сразу пожалела о вопросе. Не потому, что сомневалась в ответе, а потому, что увидела его лицо. Алессио посмотрел на меня, и на одно короткое мгновение в его взгляде промелькнуло что-то такое, из-за чего захотелось забрать слова обратно.

— Конечно.

Всего одно слово. Без насмешки. И от этого оно прозвучало ещё тяжелее. Я отвернулась к окну.

— Ненавижу неопределённость, — пробормотала я через несколько секунд. — Никогда не считала себя слишком контролирующим человеком.

Я почувствовала его взгляд. Медленно повернула голову.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Твоё лицо сказало достаточно.

Уголок его губ приподнялся. Я закатила глаза.

— Никогда не считала, — упрямо повторила я. — Но сейчас полностью понимаю Шелдона Купера.

— Не знал, что ты фанатка «Теории большого взрыва».

— Странно. Я думала, ты спец по сталкерству.

— Мне ещё есть куда расти.

Я фыркнула. Хотя напряжение в плечах немного отпустило. Совсем немного.

— Я серьёзно. Когда знаешь, чего ждать, мир имеет хоть какой-то смысл. Ты можешь подготовиться. Решить, что будешь делать. Просчитать хотя бы несколько следующих шагов. А когда всё висит в воздухе, это не просто раздражает. — Я на секунду задумалась. — Это ощущается так, словно под ногами вместо пола зыбкое болото. Ты должен либо постоянно думать, куда ступить, либо однажды просто сойдёшь с ума от ожидания.

Алессио молчал несколько секунд. Его ладонь всё ещё лежала на моём бедре.

— Контроль — это иллюзия, — наконец произнёс он. Спокойно. Почти мягко, хотя знакомый ироничный подтекст никуда не делся. — Ты просто строишь крепость из фактов, планов и расписаний, а потом убеждаешь себя, что хаос не сможет перелезть через стену.

— И знаешь что? Мне нравится моя крепость.

— Я заметил.

— Сейчас я была бы рада хотя бы крохе этой иллюзии. — Я посмотрела вперёд. — Ты до сих пор не сказал, куда мы едем.

Алессио посмотрел куда-то за лобовое стекло. На его лице появилось выражение, которое мне совсем не понравилось. Слишком довольное.

— Уже приехали, умница.

— Где мы?

Я закрыла дверцу машины и сразу пожалела, что не выторговала себе ещё и куртку.

Холод ударил в щёки, забрался под худи и заставил меня спрятать ладони в рукавах. Передо мной чернела вода. В темноте невозможно было понять, где именно заканчивается озеро, лишь кое-где лунный свет ломался на поверхности серебристыми полосами. Вокруг — никого. Конечно. Если Алессио Фальконе решил посреди ночи похитить меня ради неизвестной глупости, последнее, чего бы он хотел, — случайных свидетелей.

— Это озеро Уэлч, — сказал он, обходя машину. — Государственный парк Гарриман.

Я повернулась к нему.

— Парк закрыт до рассвета.

— Для большинства людей.

Я прищурилась.

— Я даже не хочу знать.

— Правильное решение.

Конечно. Зачем спрашивать, сколько денег, угроз или услуг понадобилось Алессио Фальконе, чтобы посреди ночи получить доступ к закрытой территории?

Я растёрла ладони и посмотрела на воду.

— Ты привёз меня посмотреть на озеро. Как мило. Не знала, что ты такой романтик. — Алессио уже отошёл к багажнику. Я ступила на пляж. Песок тихо хрустел под кроссовками. — Ты мог просто сказать мне, и мы приехали бы сюда утром. Знаешь, без моего почти сердечного приступа. Я начинаю думать, что ты слишком любишь драматичные появления.

— Утром мы не смогли бы сделать этого.

Я обернулась. И замолчала. В его руках были фонарики. Несколько секунд я просто смотрела на них. Нет. Не может быть. Я перевела взгляд на Алессио. Потом обратно.

— Как ты?..

— Моя кузина перестала смотреть большинство мультиков и теперь бунтует, потому что считает, что уже достаточно взрослая для «взрослых вещей». — Он закрыл багажник. — Ей три. А ты, такая взрослая девочка, до сих пор обожаешь Disney. Твой старый Instagram был забит «Рапунцель: Запутанная история».

Возмущение пришло на помощь моему мозгу.

— Это вершина мультипликации. — Я слишком внимательно рассматривала фонарик, чтобы он не увидел моего лица. — Там прекрасно показана сепарация от токсичного родительского контроля, страх перед внешним миром, взросление, первое самостоятельное решение и...

Я подняла голову. Алессио смотрел на меня.

— Знаешь что? Я даже не собираюсь объяснять тебе, почему это гениально. Твой культурный кругозор слишком узок.

Он рассмеялся. И именно этот звук окончательно разрушил что-то внутри меня.

— Мы собираемся их запустить?

Ненавижу то, как прозвучал мой голос. Мне снова было лет десять, и я умоляла отца отвезти меня в Диснейленд. Тогда мы всё ещё были в мире с Каморрой, поэтому он согласился. Алессио немного приподнял фонарики.

— Да. Это же твоя мечта, разве нет?

Я кивнула и потянулась к одному. Он отвёл руку. Я нахмурилась.

— Серьёзно?

— Сначала объясни мне одну вещь. Я никогда не понимал, зачем выбирать настолько лёгкую цель для мечты. Их несложно найти. Запустить — тоже. Ты могла сделать это лет пять назад.

Я посмотрела на воду. Могла. Именно поэтому никогда и не делала.

— Я могла также поехать на фестиваль и сделать это там. Их проводят не только в Таиланде или Вьетнаме. В Штатах тоже хватает. Могла сама купить десяток таких. — Я помолчала. Теперь сказать следующее казалось гораздо сложнее. — Но дело никогда не было в фонариках.

Алессио больше не улыбался.

— Рапунцель запускает их с Флинном. С человеком, который помог ей увидеть мир за пределами того, который она знала всю жизнь. Поэтому моя мечта была не просто запустить чёртов фонарик. — Я наконец посмотрела на него. — Я хотела сделать это с человеком, которого люблю.

Тишина. Вот и всё. Можно было смело возвращаться к машине, ехать домой и следующие лет семнадцать притворяться, что этого предложения никогда не существовало.

Алессио смотрел на меня. Не улыбался. Не шутил. Даже не пытался облегчить мне жизнь какой-нибудь своей мерзкой репликой. Почему-то именно это было хуже всего.

Наконец Алессио протянул мне фонарик. Я потянулась за ним, но он вдруг опустил взгляд на мои ноги.

— Снимай.

Я замерла.

— Прошу прощения?

— Кроссовки.

— О.

Так было немного менее интересно. Я посмотрела на воду. Потом снова на него.

— Ты хочешь, чтобы я туда зашла?

— Именно поэтому мы у озера.

— На улице холодно.

— Я заметил.

— Вода будет ледяная.

— И это тоже переживёшь.

Я сузила глаза.

— Очень романтично. Флинн хотя бы не пытался заработать Рапунцель пневмонию.

— Флинн был вором из мультика.

— А ты мафиози, который убивает людей. Не уверена, что это аргумент в твою пользу.

Уголок его губ дёрнулся. Я наклонилась к шнуркам, но Алессио уже присел передо мной.

— Я сама могу.

Он всё равно взялся за шнурок. Я смотрела на его светлые волосы, пока он развязывал мой кроссовок, и чувствовала, как внутри снова становится как-то странно. В этом не было ничего особенного. Он просто помогал мне разуться. Только почему-то видеть Алессио на корточках передо мной, когда он стягивал с моей ноги кроссовок, а потом второй, было слишком нежно и гораздо интимнее, чем должно было быть.

Он поднял голову.

— Носки тоже, принцесса.

— Не называй меня так.

— Почему? Сегодня тематично.

Я чуть не пнула его ногой. Он перехватил мою щиколотку раньше, чем я успела это сделать.

— Даже не думай.

— Отпусти.

Я вырвала ногу и стянула носки. Алессио поднялся, сбросил собственную обувь гораздо быстрее и закатал штаны чуть выше. Я сделала то же самое со своими пижамными. Господи. Пижамные штаны. Я босая. Посреди закрытого парка. С Фальконе. Мои детские фантазии определённо были эстетичнее.

Первый шаг в воду заставил меня резко втянуть воздух.

— Боже!

Я мгновенно отступила. Алессио рассмеялся.

— Не смей.

— Я ничего не собираюсь делать.

Алессио зашёл первым. Ни дрожи. Ни ругани. Ничего. Психопат. Он протянул мне руку. Я посмотрела на неё. Потом на него. И вложила свою ладонь в его. Холод снова обхватил ноги, но на этот раз я не отступила.

Мы зашли немного глубже. Вода доходила чуть выше щиколоток, волны тихо бились о ноги, и каждый следующий шаг казался менее ужасным, чем предыдущий. Алессио не отпускал моей руки. Я тоже не спешила забирать свою.

— Музыка будет? — спросила я. — Если уж ты решил воссоздать всё настолько точно.

Он достал телефон.

— Ты серьёзно? Ты и об этом подумал?

— Я стратег.

Он несколько раз коснулся экрана. И первые знакомые ноты растворились над водой. Я перестала улыбаться. Нет. Он действительно это сделал. Это была она. Та самая песня.

«I See the Light».

Я слышала знакомую мелодию и слова, которые знала почти наизусть.

«Лишь сейчас я вижу свет...»

И мне вдруг стало совсем не смешно. Потому что в детстве эта песня была просто красивой. О сказочном моменте, который однажды обязательно случится и со мной, потому что в десять лет ты почему-то уверена, что вселенная обязана выдать каждой девочке её собственную сцену из Disney. А теперь я стояла босыми ногами в ледяной воде. Рядом был мужчина, которого я когда-то знала под чужим именем. И песня вдруг звучала совсем иначе.

Алессио подал мне первый фонарик.

Я взяла его обеими руками. Он встал рядом, помогая расправить тонкую бумагу.

— Любовь для каждого означает что-то своё, — сказал он.

Я посмотрела на него. Алессио не смотрел в ответ. Его пальцы были заняты фонариком.

— Для кого-то это привязанность. Человек становится частью твоей жизни настолько, что ты начинаешь учитывать его во всех своих решениях, даже когда его нет рядом. Если хочешь менее романтичное объяснение — дофамин, окситоцин, серотонин. Реакции мозга, которым мы придумали более красивое название, потому что «нейромедиаторы» хреново звучат в свадебных клятвах.

Я тихо фыркнула.

— Очень романтично. Ты сегодня превосходишь самого себя.

— Я ещё не закончил.

— О, тогда прошу.

Он наконец посмотрел на меня.

— Если отбросить и то, и другое, становится сложнее. Потому что люди называют любовью совершенно разные вещи. Потребность в другом человеке. Зависимость. Привычку. Желание не быть одному. Собственнический инстинкт. Иногда даже страх потерять то, что считаешь своим.

Я слегка склонила голову.

— И что из этого, по-твоему, правильное?

— Не знаю. Возможно, ничего. — Он пожал плечом. — Моя мать, наверное, сказала бы, что любовь — это выбирать одного человека каждый день. Отец сказал бы что-нибудь гораздо менее сентиментальное, но смысл был бы примерно тем же. У каждого своё определение.

Я смотрела на него. Интересно. Он говорил о любви так, как говорил почти обо всём, чего не мог потрогать руками. Раскладывал. Анализировал. Находил логическое объяснение, потом химическое, потом несколько человеческих и оставлял их лежать перед собой, словно среди них обязательно должен был найтись правильный ответ. Возможно, именно поэтому следующее вырвалось из меня так легко.

— Я была в тебя влюблена.

Его пальцы замерли. Я почти услышала, как в его голове остановилось всё.

— В тот день, — добавила я. — Я уже знала это. Не знаю, планировал ли ты, что всё зайдёт настолько далеко. Но я была.

Его пальцы замерли. Фонарик между нашими руками уже тянулся вверх.

— Влюблена?

Это прозвучало не насмешливо. Алессио действительно был шокирован. Я опустила взгляд на фонарик.

— Неужели ты думал, что я переспала бы с первым попавшимся парнем? Я никогда не смогла бы сделать это с кем-то... если бы ничего к нему не чувствовала.

Я вдохнула.

— И дело не в том, что первый раз должен быть каким-то особенным или что ценность девушки зависит от её девственности. Меня вообще раздражает этот бред. Можешь считать меня старомодной, но для меня секс — это акт любви.

Вода тихо двигалась вокруг наших ног. Фонарик уже едва держался в моих пальцах. Я посмотрела на него и отпустила. Он поднялся над нашими руками. Медленно. Словно тоже не был уверен, что готов лететь.

Я запрокинула голову. Тёплый свет отдалялся от меня, становился меньше на фоне тёмного неба. И почему-то именно в эту секунду мне стало легче. Это была правда, и она наконец перестала принадлежать только мне.

Я смотрела, как фонарик поднимается всё выше, и вдруг подумала, насколько символически смешной была эта сцена. Я годами хотела отпустить его именно так. Только в моей детской версии вместе с фонариком в небо должна была подняться мечта. А сейчас я словно отпускала что-то другое. Не чувства. Они, к сожалению, никуда не собирались уходить. Правду о них. И когда фонарик стал маленькой светлой точкой, я опустила глаза на Алессио.

— Поэтому потом я слишком долго считала себя шлюхой.

Его голова резко повернулась ко мне.

— Не говори так.

— Это правда.

— Нет. Это то, что ты себе придумала. — Его голос стал жёстче. — Нет ничего плохого в том, что двое людей наслаждались друг другом. Это не делает тебя грязной. И точно не делает тебя шлюхой.

Я посмотрела на него.

— Многие в нашем обществе поспорили бы.

— Мне похуй, что думает наше общество.

— Я знаю.

И это была правда. У Алессио могла быть тысяча недостатков. Недостаток безразличия к чужому мнению к ним точно нельзя было отнести.

Я посмотрела на фонарик, который уже превращался в далёкую точку света.

— Я не считала себя хуже из-за того, что было между нами. Не из-за самого факта. — Я сглотнула. — Из-за того, что ты сделал после.

Он молчал.

— Поэтому я тебя и не понимаю. Зачем тебе всё это, Алессио? Зачем приезжать сюда? Зачем спать со мной? Зачем искать меня? Зачем рисковать собой каждый раз, когда ты появляешься в Нью-Йорке? — Мой голос становился громче. — Сначала я думала, что тебе просто весело. Что тебе нравится смотреть, как я разваливаюсь на части. Но тогда ты сделал бы это раньше, когда рана была свежей. Когда меня было легче задеть.

Я посмотрела на руку Алессио, в которой он держал второй, ещё не зажжённый фонарик, забрала его вместе с зажигалкой и подожгла.

— А теперь ты буквально сам вкладываешь оружие мне в руки. Показываешь свою беззащитность, о чём, я уверена, уже вполне жалеешь. Рассказываешь вещи, которые мог бы не рассказывать. Рискуешь всем этим. — Я снова встретилась с ним взглядом. — Зачем?

Алессио молчал так долго, что я уже подумала, что ответа не будет.

— Мне жаль.

Я замерла. Даже фонарик едва не выскользнул из пальцев. Что? Нет. Это было настолько не похоже на Алессио, что первой реакцией моего мозга было вовсе не облегчение.

Я решила, что ослышалась.

У мужчин нашего мира вообще были странные отношения со словом «прости». Даже отец, который любил меня до абсурда, просил прощения настолько редко, что каждый такой случай можно было заносить в семейный календарь.

А Алессио...

— Что?

Его челюсть напряглась. Похоже, повторение давалось ещё хуже.

— Прости, что причинил тебе боль. Я бы не изменил ни одного решения, которое принял тогда, — продолжил он. — Я бы снова появился перед тобой как Алекс. Снова лгал бы. Отчасти потому, что мне слишком нравилось, какой ты была со мной. И я бы снова похитил тебя, если бы на кону стояла безопасность моей семьи.

Я чуть не рассмеялась, конечно, не от веселья.

— Ты не знал, что тогда начнётся стрельба. Признай! Я была там, я знаю.

Он сжал губы.

— Невио хотел испортить Амо свадьбу и развлечься. Ему не нужно было лезть к Грете. Я не мог его остановить, не вызвав подозрений. Но я бы убедился, что ты будешь в безопасности.

Я уставилась на него.

— В безопасности? — Короткий смешок сам вырвался из меня. — Ты себя слышишь? Ты даже сейчас говоришь о Грете так, будто она была вещью, которую кто-то забрал у вашей семьи. Она человек, Алессио. Со своими решениями. Своими чувствами. Амо не виноват в том, что влюбился в неё. Ты сделал бы это снова, не так ли?

Я знала ответ ещё до того, как задала вопрос.

— У меня не было выбора.

— Враньё. Чего ты так боялся? Если тебе действительно было плевать на меня, ты бы сейчас не стоял здесь и не оправдывался. — Что-то изменилось в его лице. — Или ты относишься ко мне так же? Если мой отец, Валерио или кто-то другой решит, что может управлять моей жизнью, потому что я «его», ты назовёшь это неправильным. А сам? У тебя есть на меня какое-то право только потому, что ты решил, что я твоя?

Он не ответил. Просто подошёл ближе. Его пальцы скользнули в мои волосы.

— Не смей сейчас меня целовать, чтобы...

Он поцеловал. Засранец. Я упёрлась ладонью ему в грудь, когда он отстранился.

— Мне не жаль ни об одной части того дня. Но мне жаль, что я причинил тебе боль. — Его рука оставила мои волосы. — Прости.

Второй раз. Боже.

— И это всё, что ты получишь, Иза. Я не принц из твоих сказок. Ты можешь принять меня таким или не иметь меня вовсе. Что, в общем-то, неправда, потому что в конце концов я заставлю тебя принять меня. Чего бы это ни стоило.

Я смотрела на него.

— Ты говоришь об одержимости...

— Да. — На этот раз ответ последовал мгновенно. — Да, я одержим тобой, ясно? С того самого дня, когда впервые увидел тебя возле книжного магазина. В дурацком светлом свитере, забавных очках и с пальцами, сжимавшими сумку. Ты цитировала себе под нос какую-то книгу, и я знал, я, блядь, знал, что пропал в ту же секунду.

Я перестала дышать. Музыка продолжала играть. Тихо. Почти незаметно. Но теперь я слышала её слишком хорошо. Фонарик в моих руках уже просился в небо. Я могла отпустить его. Не отпускала.

Я не знала, что делать с его извинением. Но мне нравилось знать, что он не хотел причинять мне боль. Возможно, нравилось даже больше, чем следовало бы. В этом было что-то почти порочное — осознавать, что я могу быть его слабым местом. После того как у него было столько власти надо мной. После того как он сломал меня и оставил одну собирать осколки. Теперь часть этой власти принадлежала мне, и я наслаждалась этим гораздо больше, чем хотела признавать. Мне нравилось знать, что теперь и в моих руках было оружие. Что я тоже могла причинить боль.

Но его «прости» ничего у меня не отнимало. Ни боли. Ни предательства. Не возвращало того, что он сломал, и не заставляло меня простить.

Возможно, следующий ответ мог дать мне кое-что другое. Причину поверить, что однажды он сможет не сломать меня снова. Возможно, даже помочь собрать то, что уже разбил.

— Ты меня любишь?

Алессио замолчал. И впервые его молчание не испугало меня. Наоборот. Я была рада, что он не ответил сразу. Потому что это означало, что он не выбрал самое удобное слово. Не сказал то, что я хотела услышать. Он думал. Взвешивал. Возможно, впервые пытался понять не то, что должен сказать мне, а то, что на самом деле чувствует сам.

— Я не знаю, как называется то, — наконец сказал он, — когда среди всего дерьма, которое происходит у меня в голове, ты остаёшься единственной мыслью, которую я не хочу заглушить.

Я подняла глаза.

— Когда даже в самые худшие дни я всё равно думаю о том, что где-то есть ты. И этого, блядь, почему-то достаточно, чтобы я хотел увидеть следующий.

Вот и всё.

Не «да». Не определение, которое я могла найти в книге. Не красивое признание, которое можно было выписать в заметки, а потом цитировать. Алессио дал мне своё.

И вместе с ним — гораздо больше, чем, возможно, осознавал.

Власть.

Мысль была тёмной. Эгоистичной. Возможно, даже отвратительной. Но после всего, что он сделал со мной, я не могла заставить себя её стыдиться.

Когда-то вся власть была у него. Он знал, кем был Алекс. Знал, что произойдёт дальше. Знал правду обо мне, пока я влюблялась в человека, которого, как мне потом казалось, никогда не существовало.

А теперь я знала, где ему будет больно.

Я могла уйти. Могла оттолкнуть его. Могла заставить бегать за мной ещё дольше. Возможно, если бы очень захотела, однажды смогла бы поставить Алессио Фальконе на колени.

Интересно, думал ли он об этом, когда впервые подошёл ко мне возле книжного магазина? Когда придумывал Алекса? Когда лгал мне? Когда похищал меня?

Допускал ли хотя бы на секунду, что однажды сам вложит мне в руки оружие, способное ранить его?

И хуже всего — мне нравилось держать его.

Но под этим тёмным, почти сладким удовольствием жило нечто гораздо более страшное.

Облегчение.

Он чувствовал.

Всё это существовало не только во мне.

Это не делало его ложь меньше. Не отменяло предательства. Не склеивало ничего из того, что он сломал. Я не простила его только потому, что оказалась настолько сильно ему нужна.

Но впервые ненависть перестала быть единственным будущим, которое я могла для нас представить.

И, наверное, именно это напугало меня больше всего.

Потому что какая-то часть меня — слабая, эгоистичная и до боли живая — хотела посмотреть, что он сделает с этой любовью.

Сможет ли ею исцелить хотя бы часть того, что сам сломал.

Мои пальцы начали разжиматься. Фонарик оторвался от моих ладоней и медленно поплыл к первому.

Я запрокинула голову. Два маленьких огонька поднимались над чёрным озером. И музыка всё ещё играла. Когда-то я думала, что именно это будет самой важной частью моей мечты. Фонарики. Вода. Темнота. Песня. Момент, который хотя бы на несколько минут станет похожим на сказку.

Я ошибалась.

Самым важным всегда был человек, который отпустит свой фонарик вместе с моим.