Связанные ложью

Алессио

Я ненавидел аэропорты.

Не из-за людей: люди раздражали меня не настолько сильно, насколько должны были бы. Большинство из них были просто фоном. Шумом, движением, лицами, которые ничего не значили.

Я ненавидел аэропорты из-за ожидания.

Стоять и ждать кого-то, кого ты вообще не хочешь видеть, — отдельный вид унижения. Особенно если этот кто-то — Амо Витиелло. Особенно если единственная причина, по которой ты не прострелишь ему колено прямо на выходе из самолёта, лежит сейчас в палате и борется за жизнь.

Грета.

Я сжимаю пальцы на руле и смотрю через лобовое стекло на частную зону прилёта. Мне не нравится ни одна часть этого дня. Не нравится, что Грета ранена. Не нравится, что Римо позволил Амо прилететь. Не нравится, что именно я должен его забрать. Не нравится, что, если Грета очнётся и захочет его увидеть, мы все будем вынуждены это проглотить.

Именно поэтому он до сих пор жив.

Амо появляется через несколько минут. Выглядит он паршиво.

Недостаточно паршиво, если спросить меня.

Мрачный взгляд, напряжённое лицо, движения быстрые, но не резкие. Словно он держится из последних сил, потому что, если позволит себе остановиться, — развалится прямо здесь, на бетоне.

Я выхожу из машины.

Он замечает меня почти сразу. На секунду между нами повисает тишина. Не та, при которой люди колеблются, а та, при которой двое врагов вспоминают, что формально пока не имеют права убить друг друга.

— Садись, — говорю я.

Он не спорит. И это тоже раздражает.

Я бы меньше его уважал, если бы он начал выпендриваться, но он просто садится в машину. Без лишних вопросов, без показной храбрости, без дурацкой игры в доминирование. Словно вся его гордость осталась где-то позади, а впереди была только Грета.

Может ли он быть ещё более идеальным?

Я сажусь за руль и отъезжаю от зоны ожидания.

— Как она? — спрашивает он.

Разумеется.

Первый вопрос — о ней. Не о Римо, не о Невио, не о том, не везу ли я его сейчас на казнь.

О Грете.

Мне хочется ненавидеть его за это ещё сильнее, но выходит только хуже, потому что он не звучит как враг. В его голосе лишь страх.

— Насколько я слышал, её состояние стабильное, но травмы серьёзные, — пауза выходит дольше, чем нужно. Я не смотрю на него. — Тебе стоит поговорить с Римо или моим отцом.

Он кивает, не задавая лишних вопросов, не пытаясь вытянуть из меня больше. Наверное, сам понимает, что я не тот человек, который сейчас будет держать его за руку и рассказывать, что всё будет хорошо. Потому что я не знаю, будет ли. И даже если бы знал — не сказал бы ему.

Дорога тянется слишком долго. Вегас за окном кажется чужим. Громким, ярким, оскорбительным в своём равнодушии. Люди живут, куда-то едут, смеются и не знают, что сегодня Грета могла умереть. Не знают, что сегодня мой мир мог разрушиться навсегда.

— Вы знаете, кто это сделал? — спрашивает Амо.

Его голос становится мрачнее. Вот теперь я впервые слышу то, что могу понять.

Ярость.

Хорошо. Хотя бы в этом мы говорим на одном языке.

— Невио и Римо сейчас допрашивают нападавшего, — говорю я. — Скоро всё узнаем.

— Хорошо.

Одно слово, но в нём достаточно крови. Я бросаю на него короткий взгляд: он смотрит вперёд, челюсть сжата, пальцы напряжены. Если бы сейчас перед ним поставили виновного, Амо, наверное, бросился бы на него без оружия.

И это снова бесит. Потому что было бы проще, если бы он был просто ублюдком. Просто врагом. Просто грёбаным Витиелло, который полез туда, куда не имел права лезть. Но он сидит рядом и выглядит так, словно Грета — единственное, что удерживает его в этом мире.

Я ненавижу сложные вещи: они заставляют думать, а находиться сегодня в моих мыслях — плохая идея.

Я паркуюсь возле неприметного склада на окраине Лас-Вегаса.

Амо без колебаний выходит следом за мной, и я едва ли не хмыкаю: либо он идиот, либо действительно любит её. Не знаю, какой вариант устраивает меня больше.

Я нажимаю кнопку возле двери. Через минуту её открывает отец. Он выглядит уставшим. Не слабым. Папа никогда не выглядит слабым, но я вижу тени под его глазами, напряжение в челюсти и то холодное спокойствие, которое появляется у него, когда внутри всё гораздо хуже, чем снаружи.

— Не думал, что мы встретимся, — говорит он Амо. — И уж точно не так.

Амо лишь слегка пожимает плечами. Папа отступает, впуская нас внутрь.

На складе пахнет пылью, металлом и кровью. Не сильно, но я всё равно чувствую. Римо стоит внутри, и вся комната сразу становится меньше. Он даже не кричит, не двигается. Просто смотрит на Амо так, словно решает, какую именно часть его тела оторвать первой.

— Война пока отложена, — говорит отец. — Грета просила за тебя, поэтому ты в безопасности.

Я смотрю на Амо и понимаю, что он почти не реагирует, словно слова проходят мимо. Словно ему всё равно, что самые опасные люди Каморры только что пообещали его не убивать.

Римо делает шаг вперёд и преграждает ему путь.

— Ты жив только по одной причине, — говорит он. — И ты будешь в безопасности на моей территории благодаря моей дочери и до тех пор, пока она этого хочет. И мы, в отличие от тебя с твоим словом на свадьбе, своё обещание выполним.

Я смотрю на Амо и снова чувствую ту ярость. Потому что сколько бы людей ни нажимали на спусковые крючки в тот день, сколько бы решений ни принимали обе стороны — в моей голове именно он всё равно оставался точкой, с которой началось это грёбаное падение.

Если бы Амо не полез к моей кузине, не было бы войны. Не было бы девушки, которую я теперь не могу выбросить из головы. Возможно, это несправедливо. Возможно, виновных гораздо больше. Но сейчас мне было плевать на справедливость. Мне нужен был тот, кого можно ненавидеть, и Амо Витиелло подходил для этого идеально.

— Спасибо, но ничто в мире не помешало бы мне прилететь в Вегас, чтобы увидеть Грету. Даже перспектива быть разорванным на куски вами, безумными ублюдками. Я пройду через ад ради Греты, если придётся.

Римо хватает его за плечо, пальцы впиваются так сильно, что я вижу, как натягивается ткань пиджака.

— Хорошо, — тихо говорит он. — Потому что именно так и будет.

Я не двигаюсь. Отец тоже. Но воздух во всей комнате тяжелеет.

— Мы с Невио допросили нападавшего, — продолжает Римо. — И знаешь, что мы услышали?

Амо бледнеет. Не сильно, но достаточно, чтоб мы заметили.

Он уже знает.

— Крессида, — хрипит он.

Римо улыбается. Нет, не улыбается. Его рот просто кривится.

— Правильно. Твоя жена.

Амо молчит несколько секунд. На его лице появляется нечто настолько тёмное, что я даже не пытаюсь дать этому название. Ненависть. Вина. Ярость. Всё сразу.

— Кто ещё замешан? — спрашивает он. — Что с нападавшим?

— Он сказал, что служит Антоначи, — отвечает Римо. — Нёс какой-то религиозный бред и не переставал твердить о традициях Фамильи, пока Невио не заставил его выложить всё как есть.

— Сейчас я хочу увидеть Грету, — говорит Амо. — О мести поговорим позже.

Римо подходит ближе. Слишком близко.

— Грета думает, что ты её любишь.

Амо даже не моргает.

— Люблю. Я люблю её. Она станет моей женой, когда Крессида умрёт.

Люблю.

Снова это слово.

Я смотрю на него. На то, как легко он произносит это в комнате, где его могут убить. На то, как не прячется, не отступает, не делает вид, будто это слабость. Амо говорит о любви так, словно она даёт ему право пройти сквозь ад.

А я думаю об Изабелле. О том, что я даже не позволил нам дойти до момента, когда это слово могло бы что-то значить.

— Развод не понадобится, — говорит Римо.

Что-то в его лице меняется, и я сразу забываю о себе. Потому что в глазах моего дяди появляется боль. Настоящая. Та, которую даже он не может скрыть.

Отец едва заметно кивает ему.

Амо напрягается.

— Возможно, тебе стоит знать, — говорит Римо. — Грета не сможет родить. Её травмы слишком серьёзны.

Тишина обрушивается на склад тяжелее любого выстрела. Амо замирает. Я смотрю не на него. Затем на Римо, на мужчину, который мог сжигать города, не меняясь в лице. И сейчас он стоит перед врагом и говорит о том, что у его дочери отняли будущее, которого она, возможно, даже не успела захотеть.

Изабелла

Перемирие.

Какое странное слово для людей, которые всю жизнь только и делают, что убивают друг друга.

Иногда мне кажется, что в нашем мире оно звучит даже смешнее, чем слово «нормальность». Последнюю хотя бы можно сыграть. Надеть красивое платье, улыбнуться за ужином, сделать вид, что все эти охранники у двери — просто очень мрачные элементы интерьера. А перемирие... перемирие требует, чтобы все мы вдруг поверили: если люди на несколько минут перестали стрелять друг в друга, это уже можно назвать миром.

Мило. Почти трогательно. Если бы не было настолько отвратительно.

После нападения на Грету все в моей семье только и говорили об этом. О перемирии. О том, что война с Каморрой, возможно, наконец закончится. О том, что Амо до сих пор в Лас-Вегасе. О том, что Крессида и её семья перешли черту, переход которой даже в нашем мире не прощают. О том, что теперь всё может измениться.

Странно.

Ещё год назад я, наверное, должна была бы обрадоваться. Мир с Каморрой, безопасность, меньше охраны и шёпота за закрытыми дверями, меньше папиного взгляда, когда он думает, что я не замечаю, как сильно он хочет убить каждого Фальконе за то, что они сделали со мной и мамой. Меньше страха.

Так должно было быть, но почему-то первое, что я почувствовала, было совсем не облегчение, а ужас — тихий, неприятный, почти постыдный, — потому что война хотя бы держала нас по разные стороны. Война была отвратительной, опасной, кровавой, но у неё было одно очень простое преимущество: она не оставляла места случайностям.

Пока идёт война, ты не встретишь Алессио Фальконе на свадьбе, не увидишь Невио где-нибудь в Нью-Йорке, будто он имеет право дышать тем же воздухом, что и ты, не будешь вынуждена сидеть в одной комнате с людьми, которых твоя семья ненавидит, и делать вид, что мир — это не просто более красивое название взаимного желания убить друг друга чуть позже.

Война держит двери закрытыми. Мир их открывает. И, наверное, именно это пугало меня больше всего.

Прошёл год. Целый год.

Я не знаю, в какой момент это стало правдой. Не было такого утра, когда я проснулась и подумала: «Всё, Изабелла, поздравляю, ты пережила это». Не было красивой сцены с дождём, символичной музыки и ощущения, что прежняя жизнь наконец отпустила меня.

Нет.

Просто однажды я поняла, что снова думаю о школе больше, чем о похищении. О поступлении в Колумбийский университет. О том, какие документы нужно подготовить. О том, какую тему лучше выбрать для эссе, чтобы не звучать как ещё одна девочка, родившаяся с золотой ложкой во рту, которая очень хочет доказать, что у неё есть личность.

Я снова начала жить: спорить с Флавио, смеяться над Валерио, раздражать папу, позволять маме делать вид, что она не проверяет меня взглядом каждый раз, когда я слишком долго молчу. Я снова вернулась к своим историям. Не совсем тем же, что раньше, но они мои, и я держусь за них крепче, чем хотела бы признавать.

Я снова езжу с Валерио и Флавио туда, где они гоняют на мотоциклах. Сижу в машине, смотрю в телефон и делаю вид, что мне совершенно всё равно, кто кого обогнал, кто едва не врезался, кто опять решил, что инстинкт самосохранения — удел идиотов и слабаков.

На самом же деле внутри меня разгорается целый костёр, когда я время от времени смотрю на трассу и думаю, что это... наше.

Нет. Не наше.

Моё. И его.

По отдельности.

Так правильно. Так безопаснее. Так я не позволяю себе забыть, что некоторые вещи были испорчены не потому, что просто истёк срок их существования, а потому, что кто-то прикоснулся к ним грязными руками.

Алессио не отнял у меня любовь к мотоциклам. Не отнял книги. Не отнял музыку. Не отнял меня.

Я повторяю это себе так часто, что иногда почти верю.

Почти.

Вот это слово тоже стало частью моей жизни.

Я почти снова нормальная. Почти не думаю о нём. Почти не вздрагиваю от резких звуков. Почти не просыпаюсь с ощущением, будто меня снова заталкивают в темноту.

Почти.

Очень удобное слово. Оно позволяет выглядеть сильной и при этом не лгать полностью. И именно тогда, когда я почти вернула свою жизнь назад, в нашу реальность снова влезла Каморра.

Конечно. Как же без них...

Грету ранили. Дочь Римо Фальконе. Девушку, которая, казалось бы, должна была быть одной из самых защищённых людей в мире.

Мы все любим думать, что фамилии спасают.

Смешно.

Витиелло. Фальконе. Любое другое громкое имя, которое мужчины произносят так, словно оно способно остановить пули. На самом деле фамилия лишь делает тебя более дорогой мишенью. Если кто-то захочет ударить по твоему отцу — он найдёт тебя. Если кто-то захочет сломать мужчину — он придёт к женщине, которую тот любит. Если кто-то захочет доказать свою власть — он выберет тело, которое легче превратить в послание.

Сара. Грета. Марселла. Я.

Мы разные. Наши истории разные. Наша боль разная. Но вывод один и тот же: в этом мире девушка никогда не бывает отдельным человеком. Она дочь, сестра, невеста, жена, рычаг, слабое место, причина войны, повод для мести или трофей, если кто-то достаточно отвратителен, чтобы мыслить такими категориями.

Я плохо знаю Грету. Не знаю, как она смеётся, когда ей по-настоящему весело. Не знаю, такая ли она упрямая, как все о ней говорят. Не знаю, любит ли она кофе или чай, тихие утра или ненавидит, когда люди слишком долго на неё смотрят. Но мне жаль её. Не как дочь Римо Фальконе и не как любимую женщину Амо. Просто как девушку, которую этот мир снова решил использовать, чтобы что-то доказать мужчинам.

Мне жаль и Амо. И это, наверное, звучит странно. Возможно, даже неправильно. Но я люблю Амо. Он мой кузен. И если он поверил слову Фальконе и остался в Лас-Вегасе, на территории Каморры, после всего, что произошло, значит, он действительно любит её. Не красиво. Не сказочно. Не так, как в книгах, где любовь спасает всех и делает людей лучше.

Нет.

В нашем мире любовь чаще просто даёт тебе ещё одну причину умереть. Но он остался. Ради неё. И какая-то часть меня очень хочет, чтобы хотя бы у него всё закончилось не трагедией.

Наверное, я всё ещё слишком наивна. Приятно знать, что после всего во мне осталась хотя бы одна стабильная черта характера.

Папа ненавидит эту ситуацию.

Это понятно и без слов.

Ему не нужны длинные монологи, чтобы показать, что он хочет смерти Невио, Алессио и, наверное, каждого Фальконе, которому не посчастливилось родиться в той семье.

И я понимаю его. Конечно, понимаю. Они похитили меня, маму, сломали что-то в нашей семье, даже если мы все делаем вид, что сумели склеить это обратно. Папа имеет право злиться. Мама имеет право ненавидеть. Я имею право на сатисфакцию.

Но вот в чём проблема: я не хочу. Не хочу мести. Не хочу, чтобы Невио умер. Не хочу, чтобы Алессио умер. Даже это имя до сих пор горчит на языке. Не хочу, чтобы умер кто-то ещё. Мне не нужна кровь, чтобы доказать, что мне было больно. Боль и так никуда не исчезла. Она поселилась где-то внутри, научилась не мешать мне чистить зубы, писать эссе, гулять с Валерио и выбирать платья так, будто мою жизнь когда-то не разрезали пополам.

И, наверное, именно поэтому я злюсь. Потому что я почти научилась жить с этим. А теперь какой-то больной ублюдок по имени Невио снова в Нью-Йорке, на моей земле, в моём городе. И папа запрещает мне и маме выходить из дома, пока этот сумасшедший дышит тем же воздухом.

Чудесно. Просто замечательно.

Прошёл год, а я снова сижу в клетке, только на этот раз она выглядит как забота.

И именно здесь я снова возвращаюсь к слову «перемирие». Потому что, возможно, мир с Каморрой действительно сделает существование безопаснее. Отвратительная мысль. Неприятная. Почти предательская, но правдивая. Быть с ними в мире безопаснее, чем быть с ними в состоянии войны.

Я ненавижу, что это так. Ненавижу, что наш мир устроен настолько неправильно, что иногда лучший способ защитить себя — договориться с людьми, которые когда-то тебя сломали.

Но я больше не ребёнок. Я больше не могу позволить себе верить в простые ответы. В хороших и плохих. В чёрное и белое. В то, что если кто-то причинил мне боль, то его смерть всё исправит.

Не исправит. Ничего не исправляет. Мёртвые не возвращают тебе сон. Не стирают воспоминания. Не делают так, чтобы твоё тело снова стало местом, в котором не страшно жить. Возможно, месть нужна другим: папе, мужчинам нашего мира, тем, кто умеет превращать боль в пули, а вину — в приказы. Мне же она не нужна. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось.

Хочу, чтобы Амо был счастлив, если Грета действительно его счастье. Хочу, чтобы Грета выжила и однажды проснулась без ощущения, будто весь мир до сих пор держит её за горло. Хочу, чтобы Сара перестала быть историей, которую люди произносят шёпотом. Хочу, чтобы мама больше не вздрагивала от телефонных звонков посреди ночи. Хочу, чтобы папа перестал смотреть на дверь так, будто за ней всегда стоит война. Хочу выйти из дома и не думать, кто сейчас может наблюдать за мной из машины через дорогу. Хочу перестать делить жизнь на до и после. Хочу перестать поправлять себя всякий раз, когда думаю: «Наше».

Потому что ничего нашего не было. Не по-настоящему. Была я. Был он. Была ложь. И была война, которая сделала всё остальное невозможным.

Мир.

Какое смешное слово.

Киара

Я стояла перед зеркалом и медленно проводила ладонями по ткани платья: красной, глубокой, почти цвета крови. Не самый невинный выбор для свадьбы после года войны между Каморрой и Фамильей, но, наверное, именно поэтому я его и выбрала. Странно, как одежда иногда может сказать больше, чем люди готовы произнести вслух. Сегодня я не хотела выглядеть кроткой, не хотела выглядеть так, будто Каморра приедет в Нью-Йорк с опущенными глазами и извинениями в каждом движении.

Я не держала в руках оружия, не была Римо, не была Нино. Но я была женой последнего. Матерью его сыновей. Фальконе. Женщиной, которую он выбрал и продолжал выбирать каждый день. И иногда этого было достаточно, чтобы напомнить миру, что сила не всегда выглядит так, как они привыкли думать.

Дверь спальни тихо открылась. Не оборачиваясь, я почувствовала, что это Нино, ещё до того, как увидела его в отражении. Его шаги. Ровные, спокойные, контролируемые. Настолько знакомые, что моё тело реагировало на них быстрее, чем мысли.

Он остановился позади меня. Его пальцы коснулись моего плеча — легко, почти невесомо. А затем губы прижались к коже там, где платье оставляло плечо открытым. Я закрыла глаза лишь на секунду.

— Ты прекрасна, — сказал он.

Я улыбнулась и встретила его взгляд в зеркале.

— Ты говоришь так каждый раз, когда видишь меня.

— Потому что каждый раз это правда.

Я тихо рассмеялась.

Нино провёл пальцами вдоль моего плеча, затем по линии руки. Медленно. Словно проверял, настоящая ли я. Или, возможно, просто напоминал мне, что он здесь.

— Фамилья поймёт послание этого платья, — сказал он.

Я слегка наклонила голову.

— Не думаю, что им нужно напоминание. Я почти уверена, что вы с Римо уже придумали достаточно способов объяснить Амо, что произойдёт, если он причинит Грете боль.

— У Римо есть несколько вариантов.

Я обречённо выдохнула:

— Римо и его варианты.

Уголки губ Нино едва заметно дёрнулись. Для других это, наверное, не было бы улыбкой. Для меня — было.

Я повернулась к нему лицом. Он был уже одет, идеальный костюм, ровная осанка, холодное спокойствие, которое всегда заставляло других людей нервничать, а меня — успокаивало.

Странная вещь.

Когда-то я боялась мужчин, похожих на него. Теперь именно он был местом, где мир переставал быть таким громким.

Через несколько часов мы должны были быть в Нью-Йорке, на свадьбе дочери Римо Фальконе и сына Луки Витиелло. Одна эта мысль ещё несколько лет назад показалась бы абсурдной. Теперь она была реальностью. Наш мир вообще очень любил доказывать, что абсурду иногда просто требуется достаточно крови, чтобы стать правдой.

— Меня удивляет, что ты реагируешь на это спокойнее, чем Римо. Ты был таким же категоричным в этом, как и он, — сказала я.

— На свадьбу?

— На то, что Грета выходит замуж за Амо Витиелло.

— Я не её отец.

Я посмотрела на него в зеркале.

— Это не ответ.

— Это часть ответа.

— Нино.

Он провёл большим пальцем по моей ладони и наклонил голову — то самое движение, которое означало, что он либо обдумывает ответ, либо уже знает его и решает, насколько прямо стоит говорить.

— Римо согласился, потому что счастье Греты для него важнее его ненависти к Фамильи. И потому, что после того, что с ней произошло, он не хочет отнимать у неё ещё больше.

В груди стало немного тесно.

Грета.

Я не была её матерью, не могла чувствовать то, что чувствовала Серафина, но я была матерью и тоже любила эту девочку всем сердцем. И этого хватало, чтобы представить. Не полностью. Никогда полностью. Но достаточно, чтобы сердце сжалось.

— Он едва её не потерял, — тихо сказала я.

— Да.

— И теперь ему придётся отдать её мужчине, которого он ещё недавно хотел убить.

— Возможно, до сих пор хочет.

— Нино.

— Это не исключает согласия на свадьбу.

Он коснулся пальцами моего подбородка.

— Ты спросила, почему я спокойнее Римо. Ответ прост: это не наша дочь.

Слова были правдивыми, и именно поэтому причиняли боль. Иногда эта мысль всё же находила меня — нечасто, гораздо реже, чем прежде, — особенно после того последнего визита к врачу, когда мне уже без каких-либо сомнений объяснили, что второй беременности не будет.

Странно, но именно тогда мне стало легче. Пока оставалась хотя бы крошечная надежда, я бессознательно продолжала за неё держаться. А когда её совсем не стало, оставалось только принять это. Я приняла и отпустила. Почти.

Я никогда не хотела ещё одного ребёнка потому, что мне было мало Алессио и Массимо. Нет. Они были всем моим миром. Просто мне так нравилось быть мамой; нравилось смотреть, как Нино, сам того не замечая, меняется рядом с детьми, как в нём открывается что-то, чего не видел почти никто, кроме меня. Мне хотелось пережить это ещё раз. Ещё одного маленького человека — для нас, — но жизнь иногда решает иначе.

Эта мысль снова ненадолго вернулась, когда у Савио родилась Катерина. Я смотрела, как он держит дочь на руках, как вся семья собирается вокруг маленькой девочки, и на мгновение представила, каким мог бы быть ещё один ребёнок в нашем доме. Не обязательно дочь. Просто ещё один ребёнок. А затем эта мысль так же тихо исчезла, потому что у меня и без того была огромная семья.

Братья Нино давно стали моими братьями. Их жёны — моей семьёй. Дом почти никогда не бывал тихим. Племянники бегали по коридорам так же свободно, как когда-то бегали мои мальчики.

Я не чувствовала себя одинокой или несчастной. Просто иногда жизнь на мгновение показывала мне ещё одну возможную свою версию. А затем я снова смотрела на Нино, на наших сыновей, на нашу семью, понимая, что мне действительно всего достаточно.

Я на мгновение отвела взгляд: в зеркале красная ткань казалась слишком яркой, словно кто-то оставил в комнате открытое пламя.

— Если бы у нас была дочь? — вопрос прозвучал тише, чем я планировала.

Нино ответил не сразу. Он никогда не отвечал на такие вещи быстро. Не потому, что не знал, а потому, что для него каждый ответ должен был быть точным. Даже если вопрос касался сердца. Особенно если вопрос касался сердца.

— Я не одобрил бы её отношения с сыном врага, — наконец сказал он.

Я печально улыбнулась.

— Очень романтично.

— Ты не спрашивала о романтике.

— Нет. Не спрашивала.

— Я оценил бы риски, — продолжил он. — Если вероятность потерять её из-за запрета была бы выше, чем вероятность того, что она забудет этого мужчину, я бы позволил ей сделать выбор.

Я вздохнула.

— Это очень логичный ответ.

— Я логичный человек. — Его пальцы снова скользнули по моей руке. — Для понимания эмоций у меня есть ты.

Я подняла глаза. Он сказал это просто, так спокойно, словно констатировал очевидный факт. И именно поэтому эти слова тронули меня сильнее любого признания.

— Ни одного решения относительно наших детей я бы не принял без твоего голоса, — добавил он. — Даже если решение казалось бы мне очевидным.

Я молчала несколько секунд, ведь иногда любовь Нино всё ещё заставала меня врасплох. Не потому, что я сомневалась в ней — никогда, — а потому, что она была не похожа на любовь других людей. Она не всегда была мягкой, не всегда тёплой в привычном понимании. Иногда она звучала как стратегия, как план, как обещание вычислить моё сердце там, где его собственное не давало ответа. Иногда я до сих пор не знала, кого должна благодарить за эту жизнь, за Нино, за наших сыновей, за то, что после всего, что со мной произошло, я всё равно оказалась здесь — в спальне рядом с мужчиной, который когда-то не умел чувствовать так, как другие, но научился любить меня так, как не смог бы никто из тех других.

Я наклонилась ближе и коснулась лбом его груди. Его запах всегда успокаивал меня. Чистый. Знакомый. Мой дом.

— Я хочу поговорить с мальчиками перед выездом.

Нино внимательно посмотрел на меня.

— О свадьбе?

— О свадьбе. О Фамильи. Об Изабелле. О том, чтобы они не устроили катастрофу в первые же десять минут.

— Мы с Римо уже провели инструктаж.

— Я знаю.

— Они поняли.

— Они всегда всё понимают, Нино. Это не всегда мешает им делать глупости.

Перед глазами сама собой всплыла картина нескольких лет давности: наши четырнадцатилетние мальчики вместе с Невио решили, что замечательным новогодним подарком для меня и Серафины будут... отрезанные человеческие конечности.

Даже сейчас от этого воспоминания по коже пробежали мурашки.

После этого они, конечно, получили от Римо, Нино, Савио и, кажется, от самой Серафины — это иногда было даже страшнее, — так, что ещё долго не могли нормально сидеть. Но я почему-то не была уверена, что они вынесли из той истории именно тот урок, на который мы все надеялись.

— Это правда.

— Особенно Алессио.

Нино слегка наклонил голову.

— Ты беспокоишься за него, — это не было вопросом.

Я медленно выдохнула:

— Да.

Сказать это было легко. Слишком легко. Наверное, потому, что я беспокоилась уже давно. Не один день. Не одну неделю. Весь последний год.

— После свадьбы Амо всё изменилось, — сказала я. — И я знаю, что мы все делаем вид, будто всё в порядке. Я видела его после поединка, — сказала я тише. — Я видела его глаза. И я знаю, что он пообещал, что больше такого не повторится. Но я также знаю, как звучат обещания людей, которые просто хотят успокоить тех, кого любят.

Нино молчал. Его молчание никогда не было пустым. Он слушал. Всегда.

— Я боялась, что Алессио придётся пройти через то, через что прошёл Адамо, — сказала я. — Всегда боялась. И когда это почти произошло, я...

Голос остановился. Не сломался. Просто тело не хотело продолжать. Нино положил ладонь мне на шею. Его большой палец коснулся места под ухом — маленькое движение, но оно вернуло меня назад.

— Я знаю, — сказал он.

— Он наш сын.

— Да.

— Иногда мне кажется, что я была слишком счастлива; что мир просто не позволяет тебе иметь так много, не забирая что-нибудь взамен.

— Это не высшая сила, Киара.

Я вздохнула.

— Я знаю.

— Решения Алессио принадлежат Алессио, — сказал Нино. — Он взрослый. Достаточно взрослый, чтобы нести ответственность за то, что делает. Мы можем помочь ему, можем направить, можем вмешаться, если будет нужно, но не можем прожить это вместо него.

— Я не хочу, чтобы ему было больно; чтобы он прошёл через то, что было с Адамо; чтобы мы ещё раз прошли через это.

— Я тоже.

Его ответ был таким простым, что я на секунду замолчала. Потому что иногда я забывала, что Нино любит не так, как я. Не показывает так. Не боится так. Но любит. Сильно. Бесповоротно.

— Он сильный, — сказал Нино. — Сильнее, чем ты сейчас позволяешь себе верить.

— Потому что я его мама.

— Именно поэтому ты видишь не только силу.

Я поджала губы.

— Он пообещал.

— Да.

— И ты веришь ему?

— Я верю, что он не хочет причинить тебе боль.

Это был очень честный ответ. Не совсем тот, который я хотела услышать, но, наверное, именно тот, который был правдой.

— Мы с Римо всё равно следим за ним, — добавил Нино. — Незаметно настолько, насколько это возможно.

— Для Римо это означает совсем не незаметно. Он знает?

— Алессио? Вероятно.

— И что?

— Позволяет нам думать, что нет.

Я не удержалась и улыбнулась.

— Он очень похож на тебя в худшие моменты.

— И на тебя.

— В лучшие?

— Не всегда.

Я ударила его по груди легче, чем раньше.

— Иногда ты бываешь невыносимым.

— Но ты всё равно вышла за меня.

— У меня были ограниченные варианты.

Уголки его губ снова едва дёрнулись. На несколько секунд мне стало легче. Не полностью. Никогда полностью, но достаточно.

— Я всё равно хочу поговорить с мальчиками, — сказала я.

— Я знаю.

— Ты не будешь меня отговаривать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это поможет тебе.

Я моргнула.

— Мне?

— Да.

Нино коснулся пальцами моего подбородка и заставил посмотреть на него.

— Ты не можешь контролировать свадьбу. Не можешь контролировать Фамилью. Не можешь контролировать Невио, Амо или остальных. Но можешь сказать нашим сыновьям то, что считаешь важным.

Я медленно выдохнула.

— И это даст мне иллюзию контроля?

— Да.

— Ты мог бы сформулировать мягче.

— Мог бы.

— Но не стал.

— Ты не любишь, когда я лгу.

Я улыбнулась.

— Нет, не люблю.

Он наклонился и поцеловал меня. Нежно.

— Позвать их? — спросил он.

— Да, — сказала я. — Позови их.

Нино направился к двери, но я остановила его голосом.

— И Нино?

Он обернулся.

— Да?

— Если у Римо действительно есть письменный список вариантов для Амо, я не хочу его видеть.

— Это не письменный список, — его ответ заставил меня прищуриться. — Я позову мальчиков.

Когда дверь спальни снова открылась, первым делом я увидела не костюмы.

Не оружие, которое у них, без сомнения, было при себе.

Не взрослых мужчин, которыми они стали.

Я увидела своих сыновей.

Массимо вошёл первым.

Спина ровная, пиджак идеально сидел на плечах, взгляд спокойный и внимательный. В нём всегда было что-то от Нино. Та же собранность. Та же почти пугающая способность выглядеть так, будто он уже просчитал комнату, находящихся в ней людей и все возможные варианты развития событий.

Алессио появился за ним. И, в отличие от брата, сразу улыбнулся, едва увидев меня.

— Мама...

Он сразу подошёл ближе и, не обращая внимания на то, что платье уже было уложено идеально, крепко обнял меня. Почти по-детски, хотя он уже давно перестал быть ребёнком.

— Ты выглядишь невероятно, — сказал он. — Серьёзно. Папа вообще видел тебя? Потому что, если видел, я не понимаю, почему мы ещё не опаздываем.

Я тихо рассмеялась и поцеловала его в щёку.

— Спасибо, дорогой.

Массимо закатил глаза.

— Ты же понимаешь, что он подлизывается.

Алессио оскорблённо посмотрел на него.

— Зависть — плохое чувство.

— Это не зависть. Это констатация факта.

— Нет, это зависть.

— Ты хочешь что-то получить от мамы.

— Я хочу, чтобы она знала, что выглядит прекрасно.

— Потому что тогда шанс получить желаемое увеличивается приблизительно на...

— Замолчи.

Я лишь покачала головой.

— Странно, что этого не делаешь ты.

Массимо наконец перевёл на меня взгляд.

— Ты действительно очень красиво выглядишь.

Его комплименты всегда звучали так, будто он оглашал результаты лабораторного исследования. Без эмоций. Без пауз. Без попыток сделать их красивее. И именно поэтому я знала, что он говорит совершенно искренне.

Алессио театрально положил руку на сердце.

— Это, наверное, самый длинный комплимент, который я слышал от него за последние три месяца.

— Он состоял из пяти слов.

— Для Массимо это почти признание в любви.

Я не сдержала улыбки. Иногда мне казалось, что именно Алессио заставлял Массимо звучать меньше похожим на своего отца.

— Садитесь.

Массимо без возражений сел на край кровати. Алессио опустился рядом, но значительно менее аккуратно, сразу откинувшись на руки. Массимо скользнул по нему взглядом.

— Мама расположила нас ниже.

— Мм?

— Психологическое преимущество. Человек, устанавливающий правила, почти всегда занимает более высокое положение. Так собеседники подсознательно легче воспринимают авторитет.

Я моргнула.

Алессио повернулся к брату.

— Я тебе уже говорил, что ты разговариваешь как фрик? Это жутко.

— Нет.

— Вот именно это и пугает.

Я скрестила руки на груди.

— Я попросила вас сесть, потому что, если вы будете стоять, мне придётся задирать голову.

Массимо коротко кивнул.

— Это тоже логично.

— Спасибо.

Алессио хмыкнул.

— Она победила тебя в твоей же игре.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Мальчики.

Они замолчали почти сразу.

И каждый раз, когда это происходило, в груди становилось немного теплее. И немного больнее. Потому что мир мог называть их мужчинами Каморры. Мог бояться их. Мог видеть в них наследников, убийц, часть семьи Фальконе. А для меня они всё ещё были мальчиками, которым я когда-то поправляла воротнички рубашек. Малышами, которые засыпали в нашей кровати после кошмаров. Детьми, которые смеялись слишком громко и бегали по коридорам так быстро, что я боялась, что кто-нибудь из них разобьёт голову о стену.

Теперь они носили оружие. Иногда возвращались домой с кровью на манжетах. И мне приходилось принимать это как часть нашей жизни. Но принимать не означало не испытывать боли.

Оба мгновенно стали серьёзнее. Я знала этот взгляд — несмотря на всё, что о них могли говорить другие, они всегда слушали меня. И именно поэтому сейчас мне хотелось использовать это до последнего слова.

— Я знаю, что ваш отец и Римо уже говорили с вами о том, как вы должны вести себя на свадьбе, — начала я.

— Говорили, — подтвердил Массимо.

— Долго, — добавил Алессио.

— Недостаточно долго, если ты уже выглядишь так, будто планируешь проверить границы дозволенного.

Он улыбнулся.

— Я просто внимательно слушаю.

— Именно это меня и беспокоит.

Уголок его рта дёрнулся. Я вдохнула.

— Итак, теперь мои правила.

Алессио театрально выпрямился.

— Я уже боюсь.

— Хорошо. Это правильное начало.

Массимо едва заметно улыбнулся.

— Никаких драк, — сказала я. — Никаких провокаций. Никакой крови. Никаких сломанных носов, рук, рёбер или каких-либо других частей тела. Никого не калечить. Никого не убивать. Даже если кто-нибудь из Фамильи скажет что-нибудь глупое.

Алессио поднял руку, как в школе. Я посмотрела на него.

— Да?

— А если кто-то будет очень настаивать?

— Нет.

— Если это будет оскорбительно?

— Нет.

— Если они первыми начнут?

— Нет.

— Ну мам!

— Нет.

— Если это будет Невио?

Я на секунду закрыла глаза.

— Это уже проблема его матери.

Массимо тихо хмыкнул. Алессио выглядел почти довольным, прежде чем серьёзно уточнить:

— А если на следующий день?

Я открыла глаза.

— Что на следующий день?

— Если на свадьбе нельзя, можно ли будет разобраться с кем-нибудь на следующий день?

Я посмотрела на него дольше. Он попытался выглядеть невинно. Получалось ужасно.

— Ваш отец, наверное, счёл бы это довольно логичным.

— Я знал, что папа меня любит.

— Я тоже тебя люблю, — сказала я. — Именно поэтому не хочу, чтобы ты превратил свадьбу Греты в кровавое месиво.

Алессио улыбнулся мягче. На мгновение. А затем улыбка исчезла, словно он вспомнил, куда именно мы едем и кто там будет. Я ненавидела этот момент. Мгновение, когда его лицо менялось. Когда мой сын исчезал где-то за мужчиной, которого создал наш мир.

— Вы поняли? — спросила я.

— Да, — сказал Массимо.

— Да, мама, — добавил Алессио.

— Хорошо.

Я сделала ещё один вдох. Потому что следующее правило было сложнее. Совсем другого рода.

— И ещё одно.

Они оба стали внимательнее. Массимо — почти незаметно. Алессио — слишком быстро.

— Я не хочу, чтобы вы подходили к Изабелле Витиелло.

Тишина стала другой — более тяжёлой, более холодной. Алессио не пошевелился, но я увидела, как изменился его взгляд. Лишь на секунду, но я заметила.

Массимо открыл рот, но я подняла руку.

— Нет. Я ещё не закончила.

Он замолчал.

— Я знаю, что произошло в тот день. Я знаю, почему вы сделали то, что сделали. Я знаю, что ваши решения спасли нам жизнь.

Признать это было нелегко. Потому что правда не всегда была чистой. Она могла быть правильной и болезненной одновременно.

— Но эта девочка уже достаточно от вас натерпелась.

Алессио смотрел на меня, не двигаясь. Совсем.

— Не заставляйте её вспоминать об этом ещё раз, — сказала я тише. — Не подходите к ней. Не провоцируйте. Не пытайтесь говорить. И, пожалуйста, даже не смотрите на неё так, чтобы она это почувствовала.

— Мама, — начал Алессио.

— Нет.

Мой голос стал строже, и оба это услышали.

— Я говорю это как мать. Сейчас не ваша. Её. Если бы на месте Изабеллы была моя дочь, я бы хотела, чтобы мужчины, причинившие ей боль, держались от неё как можно дальше.

Массимо опустил взгляд на несколько секунд. Алессио, наоборот, не отводил глаз.

— Мы были не вдвоём, — наконец сказал он. — Там был ещё Невио.

— У Невио есть собственные мать и отец, — ответила я. — Они решают, что ему говорить. И будет ли он их слушать.

Я сделала паузу.

— А вы будете слушать меня.

Массимо кивнул первым.

— Хорошо.

Алессио молчал дольше. Я видела, что в нём что-то борется. Не с моей просьбой. С чем-то другим. С чем-то, чему у меня не было названия.

— Алессио.

Его взгляд снова стал мягче. Для меня. Он всегда смягчался для меня.

— Хорошо, мама.

— Я серьёзно.

— Я знаю.

— Если не хотите меня расстроить или разочаровать, вы сделаете то, о чём я прошу.

Массимо поднялся первым. Подошёл ко мне и поцеловал в щёку.

— Мы сделаем.

В этом был весь Массимо: коротко, чётко, без лишних слов. Но я знала, что, если он пообещал, то сдержит обещание.

— Спасибо, дорогой.

Алессио тоже поднялся.

— Ты же понимаешь, что это свадьба, — сказал он. — Мы не можем вообще ни на кого не смотреть. Там будут люди.

— А вы постараетесь.

Он тихо рассмеялся.

— Очень конкретная инструкция.

— Лучшая, которую ты сегодня получишь.

Массимо уже направился к двери.

— Мы будем ждать внизу.

— Хорошо.

Он вышел. Алессио собирался последовать за ним, но я коснулась его руки. Легко, однако достаточно настойчиво, чтобы остановить.

Он остановился сразу. Дверь закрылась за Массимо, оставив нас вдвоём. Несколько секунд я просто держала его за руку. Когда-то она была маленькой, а теперь моя ладонь почти терялась на его запястье. Я не знала, когда именно это произошло; когда мой мальчик вырос настолько, что я больше не могла защитить его от мира. Или от него самого.

— Я беспокоюсь за тебя, — сказала я.

Алессио опустил взгляд на мои пальцы.

— Я знаю.

— Я не уверена, что тебе стоит ехать на эту свадьбу.

Он едва улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз.

— Из-за Изабеллы?

Я не ожидала, что он произнесёт её имя так прямо. И всё же он произнёс.

— Не только из-за неё.

Он посмотрел внимательнее.

— Тогда из-за чего?

— Из-за тебя, — мой голос стал тише. — Из-за последнего года. Из-за того, как тебе было тяжело после прошлых событий. Из-за того, что я вижу, как тяжело тебе бороться с собой, и это разбивает мне сердце, Алессио. Знать, что твой ребёнок страдает, — худшее, что может случиться с матерью.

Я не сказала больше. Не хотела превращать это в обвинение. Не хотела произносить слово, которое и так стояло между нами. Наркотики. Он и без того его услышал, я знала. Потому что его лицо стало немного более закрытым.

— Вы видите симптомы, — тихо сказал он. — Но диагноз поставили неправильно.

Я замерла. Не потому, что поняла. А потому, что понятия не имела, о чём он говорит. Иногда это страшнее.

— Алессио...

Его взгляд смягчился. Он всегда так поступал со мной: словно даже в своей тьме помнил, что я не создана для её самых острых краёв.

— Я буду вести себя нормально.

— Это не обещание.

Он выдохнул.

— Мама.

— Нет.

Я сжала его руку немного сильнее.

— Пообещай мне.

Он молчал слишком долго, и в этой паузе моё сердце сжалось. Потому что я внезапно поняла: он не хочет лгать. Даже чтобы успокоить меня.

— Я постараюсь, — наконец сказал он.

— Нет.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты не постараешься. Ты это сделаешь.

Его губы дёрнулись.

— Ты заставишь меня?

— Если придётся — да.

Он тихо рассмеялся. Почти беззвучно. А затем наклонился и поцеловал меня в щёку.

— Хорошо, мама.

Я не отпустила его. Он уже знал, что будет дальше. Я видела это по его лицу.

— Полное предложение, — сказала я.

Алессио на секунду закрыл глаза, словно просил у мира терпения. Затем снова посмотрел на меня.

— Хорошо, мама. Я это сделаю.

Я кивнула. И только тогда отпустила его руку. Он сделал шаг к двери, но перед выходом обернулся.

— Кстати.

— Да?

— Ты действительно очень красивая.

Я подняла бровь.

— Снова подлизываешься?

Его улыбка стала немного живее.

— Всегда.

Изабелла

Я сделала новую стрижку не для того, чтобы прятаться.

По крайней мере, именно это я говорила себе первые несколько месяцев.

Она просто мне нравилась: тёмно-красные пряди красиво ниспадали на лицо, подчёркивали скулы, делали взгляд немного острее, а меня — немного меньше похожей на девочку, которая когда-то слишком долго верила, что мир можно объяснить логикой, книгами и несколькими меткими саркастическими комментариями.

Но сегодня я была благодарна ей совсем по другой причине.

Стоило лишь немного наклонить голову — и волосы падали вперёд, отделяя меня от стола справа. От них.

Смешно.

После всего, что произошло, меня защищали волосы. Не охрана, не отец, не вся грёбаная Фамилья, а несколько тёмно-красных прядей, которые я могла опустить на лицо и сделать вид, что части зала просто не существует.

Отличная сделка.

Я не смотрела туда. Не позволяла себе. Не потому, что боялась сломаться прямо посреди свадебного ужина: я уже не была настолько хрупкой. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Просто иногда самое разумное, что можно сделать, — не проверять, насколько хорошо ты на самом деле держишься.

Зал был прекрасен. Невыносимо прекрасен. Белое золото света, цветы, мягкое мерцание свечей, тонкий запах духов, дорогого вина и свежих лепестков. Всё выглядело так, словно этот день никогда не имел ничего общего с войной, кровью, больницами или местью. Словно люди в нашем мире действительно могли просто надеть красивые платья и костюмы и на несколько часов сделать вид, что не разрушали друг другу жизни.

Но Грета была невероятной. Не просто красивой. Невесты всегда красивы — это почти правило. Даже те, кто выходит замуж с выражением лица, будто их ведут на казнь, всё равно обладают каким-то особенным сиянием. Но Грета светилась — тихо, осторожно, — словно радость была чем-то хрупким и она боялась сжать её слишком сильно.

Амо почти не сводил с неё глаз.

Я замечала это краем глаза. В том, как он слегка наклонялся к ней, когда она говорила; как его пальцы касались её руки не для того, чтобы удержать, а чтобы убедиться, что она рядом; как менялось его лицо, когда она улыбалась.

Я любила Амо. И, наверное, именно поэтому мне было легче признать: он действительно любил Грету. Не красиво. Не безупречно. В нашем мире любовь редко делала людей лучше. Чаще всего она просто давала им ещё одного человека, за которого можно было убивать. Но в том, как Амо смотрел на Грету, не было ничего показного. Он никому не доказывал свою любовь. Он просто не мог её скрыть.

И, возможно, именно это было главным доказательством его чувств.

Я хотела, чтобы они были счастливы. По-настоящему хотела. После всего, через что они прошли, после всех людей, которые решали за них, после боли, которая не должна была коснуться ни одной девушки, когда она влюбляется, им обоим был нужен хотя бы один день, когда никто не отнимал бы у них право просто быть рядом.

Мой взгляд скользнул к отцу: он сидел за столом с таким выражением лица, словно милостиво позволил Каморре существовать ещё несколько часов.

Уже маленькая победа.

Я была почти уверена, что настоящей причиной его относительного спокойствия была не дипломатия, не уважение к свадьбе и даже не мамин взгляд, хотя последний всегда обладал удивительной силой.

Нет.

Причиной была бутылка.

Мама несколько дней назад каким-то совершенно загадочным образом умудрилась купить у дилера из Братвы нечто настолько подозрительное, что даже Валерио сказал: «Я бы этим разве что двигатель промывал».

После этого они с папой перегнали его.

Не спрашивайте.

Я тоже не хочу знать подробностей.

Зато теперь папа с совершенно серьёзным видом наливал этот самогон почти каждому мужчине за столом.

Если это помогало ему не воткнуть кому-нибудь из Фальконе вилку в шею — значит, рецепт был действительно гениальным.

У каждой семьи свои традиции.

У кого-то настольные игры. У кого-то семейные ужины. У нас — нелегальный алкоголь и профилактика массовых убийств.

Мама говорила с Лилианой и Леоной о йоге с таким усердием, словно от этого разговора зависел мир между двумя континентами. Она улыбалась, но её взгляд всё равно время от времени скользил к папе, проверяя, всё ли ещё он сидит, всё ли ещё дышит и всё ли ещё не пытается зарезать кого-нибудь ножом для масла.

Тётя Лили выглядела спокойнее. Возможно, она просто лучше всех нас научилась не показывать, когда воздух вокруг становится настолько напряжённым и тяжёлым, что его можно резать тем же ножом.

Мой дядя Фабиано разговаривал с Максимусом о татуировках. Это было почти странно. Почти нормально. Даже Давиде оживился, услышав тему татуировок.

Я закатила глаза. Ему было четырнадцать, и он уже вёл себя так, словно мир должен был останавливаться каждый раз, когда он входил в комнату.

Сара сидела неподалёку. Бледная, словно мрамор. Она время от времени разговаривала с младшими сёстрами, но в её движениях оставалось что-то осторожное, словно даже за праздничным столом она не могла полностью расслабиться.

Я не смотрела на неё долго — не хотела, чтобы она это почувствовала. Я знала, как тяжело бывает выдерживать чужие взгляды, даже когда в них нет ничего плохого. И именно поэтому я была благодарна Авроре, когда она наклонилась ко мне.

Мы с ней всегда хорошо ладили. Когда-то. До войны. До похищения. До всего того, что сделало даже простые семейные разговоры немного неловкими.

Мне было досадно из-за этого. Не больно, а именно досадно. Словно война украла у меня не только спокойствие, но и маленькие связи, которые раньше казались естественными: разговоры с дальней кузиной, общие шутки, обсуждение книг, парней, университетов, платьев, глупостей. Но иногда именно глупости сильнее всего доказывают, что ты живёшь нормально.

Аврора выглядела так, словно хотела поговорить. И так, словно не знала, с чего начать. Я видела это по её взгляду, по тому, как она несколько раз открывала рот и снова замолкала.

Пожалуйста, только не извиняйся и не говори, что тебе жаль.

Я не хотела извинений. Не от неё. Она ничего мне не сделала. Но люди иногда извиняются не потому, что виноваты, а потому, что не знают, как иначе прикоснуться к чужой боли.

Я поправила очки и наклонила голову так, чтобы волосы снова упали вперёд. На мгновение взгляд всё же скользнул в сторону.

Не к нему. Сначала к Невио. Он выглядел так, словно весь этот день был для него личным оскорблением, но пока что он героически не разрушал свадьбу сестры. Возможно, это и было его свадебным подарком.

Затем — к Массимо. Он ни разу не посмотрел в мою сторону. Я заметила это почти сразу. Не знаю почему. Возможно, потому, что ожидала обратного. Возможно, потому, что после всего случившегося я бессознательно ждала чужого взгляда. Холодного. Равнодушного. Или такого, в котором совсем не было бы сожаления. Но его не было. Он смотрел куда угодно, только не на меня.

Странно.

Я не понимала, что это значит. И, если честно, не хотела понимать.

Мой взгляд скользнул ещё немного дальше.

К Алессио.

Лишь на секунду. Этого хватило. Сердце неприятно сжалось.

Невио вызывал во мне страх.

Массимо — напряжение.

Алессио... боль.

Я ненавидела это. Ненавидела ещё сильнее, чем сам страх. Потому что страх был логичен. После похищения люди должны бояться своих похитителей. А боль... она всегда была гораздо сложнее.

Я первой отвела глаза. Потому что проиграла? Нет. Перестала видеть смысл в этих маленьких внутренних войнах.

— Ты собираешься в колледж? — тихо спросила Аврора.

Я повернулась к ней. На мгновение даже растерялась.

Колледж.

Когда-то это слово было настолько обыденным, что я даже не задумывалась о нём. А потом стало роскошью. Планом на жизнь, которой у меня могло больше не быть. Я бросила школу. Вернулась в неё. Планировала окончить. И теперь снова могла строить планы, словно у меня впереди действительно есть будущее.

Иногда один обычный вопрос напоминает тебе, как далеко ты уже зашёл.

Я едва улыбнулась.

— Нет. Мне ещё нужно окончить школу. Я взяла перерыв после... определённых событий.

Определённых событий. Гениально, Иза.

Почти как написать в анкете: «Причина пропуска занятий — семейные обстоятельства», когда на самом деле у этих обстоятельств были имена, оружие и очень плохое чувство юмора.

Аврора почти сразу покраснела. Её взгляд метнулся к нашим матерям. Леона посмотрела на неё с тем самым выражением, которое означало: «Лучше не продолжай», а моя мама выглядела так, словно уже готовилась встать на мою защиту, хотя мне, честно говоря, защита была нужна меньше всего.

Я не хотела, чтобы Аврора чувствовала себя виноватой. Она ведь просто задала вопрос. Не её вина, что моя жизнь теперь состояла из тем, на которые люди случайно наступали, как на осколки стекла.

— Э-э-э... извини. Я...

Нет. Только не это.

Не извинения. Не виноватые глаза. Не ещё один человек, который теперь будет говорить со мной так, словно я могу рассыпаться от неправильного слова.

Я поправила очки на носу и перебила её до того, как она успела сделать разговор невыносимым:

— Но я собираюсь поступить в Колумбийский университет этой осенью. Я запишусь на курсы творческого письма. Думаю, это поможет моей писательской карьере.

Аврора моргнула. Её лицо постепенно расслабилось.

— Вау. Творческое письмо? Это действительно круто. Тебя уже приняли в Колумбийский университет?

Я тихо рассмеялась. Я была довольна тем, как быстро она позволила мне вернуть разговор в нормальное русло.

— Нет, сроки подачи ещё далеко. Но, будем честны, меня примут, — я взглянула на папу: он как раз наливал очередную порцию своего криминального самогона кому-то из мужчин и выглядел так, словно вносит огромный вклад в миротворчество. — Я Витиелло.

Я сказала это полушутя. Почти. Потому что в нашем мире фамилия была ключом. Иногда — оружием. Иногда — клеткой. Иногда — единственной причиной, по которой перед тобой открывали двери, остававшиеся закрытыми для других.

Я не была наивной.

Колумбийский университет не примет меня только из-за папы. Но и притворяться, что моя фамилия ничего не значит, было бы смешно. Очень смешно. И немного лицемерно.

— Верно, — сказала Аврора. — Как давно ты пишешь? Ты никогда раньше об этом не упоминала.

Потому что мы почти не разговаривали. Потому что война раскидала нас по разные стороны не только столов, городов и семейных союзов. Она разорвала даже мелочи. Те самые, которые замечаешь лишь тогда, когда их больше нет.

— Ну, в последние годы мы общались редко, — сказала я, поджав губы, и недвусмысленно подняла брови, широко раскрыв глаза.

Аврора рассмеялась. И я тоже почти улыбнулась.

Вот. Так лучше.

Без жалости. Без хождения на цыпочках. Просто две кузины, которые наконец могут признать, что жизнь превратилась в полный беспорядок, и не делать из этого трагедию посреди свадебного ужина.

— Можно сказать и так.

Я взяла бокал с водой и провела пальцем по холодному стеклу.

— Но я писала короткие рассказы почти всю жизнь. Я никогда не думала о том, чтобы относиться к этому серьёзно, но после начала войны я начала писать повести, и это то, чем я хочу заниматься.

— Они действительно хорошие, — внезапно сказала Сара.

Я удивлённо повернулась к ней.

Ещё несколько недель назад я почти силой всунула ей распечатанную рукопись со словами, что мне нужно честное мнение.

Почти четыреста страниц.

Психологический триллер о девушке, которая после собственного похищения начинает переписываться с человеком, называющим себя её спасителем. С каждой главой становилось всё очевиднее: он знает об этом преступлении гораздо больше, чем должен. А чем дальше развивался сюжет, тем сложнее было понять, кто на самом деле охотится, а кто убегает.

Если смотреть совершенно объективно, это было подозрительно похоже на мою жизнь. Если смотреть моими глазами — пожалуйста, не будьте такими придирчивыми к деталям.

Лично мне это казалось романтической комедией.

Сара тогда молча дочитала до последней страницы, закрыла рукопись и посмотрела на меня так, словно всерьёз размышляла, не стоит ли подарить мне несколько сеансов у хорошего психотерапевта. Затем очень деликатно сказала, что книга... слишком жуткая.

Я целую неделю ворчала, что она просто ничего не понимает в искусстве. Хотя, если уж быть честной, когда главный герой похищает главную героиню, а она до самого финала так и не решает, хочет его убить или поцеловать, слово «тёмная» действительно было довольно мягкой формулировкой.

Поэтому сейчас я лишь комично скривила лицо.

— Ты назвала их жутко тёмными.

Щёки Сары покраснели.

— Они гнетущие и пронзительные. Они понравятся людям.

Она сказала это тихо, но искренне. И почему-то именно это тронуло меня сильнее, чем если бы она просто похвалила.

Гнетущие и пронзительные.

Интересно.

Люди всегда так называют истории, в которых слишком много правды. Словно тьма в тексте — это что-то, что придумывает автор. Словно она не приходит сама. Словно не садится рядом, не кладёт голову тебе на плечо и не шепчет: «Пиши, если не хочешь захлебнуться мной».

— Но тебе они не понравились, — сказала я без обиды.

Потому что я не обижалась. Правда. Не все должны любить тёмные истории. Иногда мне самой хотелось любить что-то более светлое. Что-то, где люди целуются под дождём, а не смотрят на собственные осколки и пытаются решить, какие из них ещё можно склеить.

Сара смущённо сжала пальцы.

— Я предпочитаю более оптимистичную литературу, но это мой личный вкус, и он ничего не говорит о качестве твоей работы.

Я слегка наклонила голову. Она старалась говорить очень осторожно. Так, словно боялась причинить мне боль. Но это была другая осторожность, не такая, как у Авроры несколько минут назад. Сара знала, что такое тьма. Именно поэтому не хотела грубо касаться чужой.

— Ты должна дать мне почитать одну из своих книг, — сказала Аврора. — Я могу справиться с тьмой.

Её младший брат фыркнул.

— С каких пор?

Я перевела на него взгляд и почти сразу пожалела. Он выглядел слишком довольным собой. Четырнадцать лет. И выражение лица маленького короля преступного мира.

Боже, дай мне терпения. Или одну из бутылок родительского самогона.

Аврора закатила глаза.

— Прекрати подслушивать.

Затем она повернулась ко мне.

— Не обращай на него внимания. Он стал невыносимым с тех пор, как стал членом Каморры.

Моя улыбка застыла. Не исчезла. Просто стала твёрже. Словно кто-то коснулся пальцами края синяка.

Нечестивая троица.

Каморра.

Алессио.

Массимо.

Невио.

Все эти слова сидели за соседним столом. Дышали. Существовали. Не подходили ко мне. Не смотрели на меня. Почти. Но всё равно были рядом.

Аврора сказала это легко, не намереваясь задеть. Обычная фраза, шутка о младшем брате. А внутри меня что-то сжалось так резко, что на секунду стало трудно вдохнуть.

Я могу справиться с тьмой.

Иронично, но люди часто думают, что тьма — это нечто, к чему можно подготовиться. Открыть книгу. Посмотреть страшный фильм. Провести время с людьми, которых называют монстрами, и решить, что теперь ты знаешь, каково это.

Нет. Не знаешь. И, если тебе повезёт, никогда не узнаешь.

Я посмотрела на Аврору. Она всё ещё ждала моего ответа. Я заставила улыбку остаться на месте.

— Я уверена, ты справишься с тьмой. В конце концов, ты проводишь много времени с Нечестивой троицей.

Слова прозвучали ровно. Почти шутливо. Даже достаточно легко, чтобы остальные могли подумать, будто это просто остроумный комментарий. Но я почувствовала, как мама напряглась рядом; как Сара перестала водить пальцами по краю салфетки; как Аврора замерла на полсекунды — извинение уже появилось в её глазах.

Опять же, я не хотела её извинений. Не хотела, чтобы она сейчас начала искать правильные слова там, где их не существовало. Не хотела, чтобы кто-нибудь за столом снова вспомнил, почему именно это больно, потому что я и так знала. Этого было достаточно.

Я сделала глоток воды. Холодная. Слишком холодная. Она неприятно прошла по горлу, и я внезапно поняла, что пальцы слегка дрожат. Не сильно, но достаточно, чтобы я заметила.

Просто замечательно.

Я пережила свадьбу, стол с родственниками, Давиде с его татуировкой, папин криминальный самогон и даже почти не смотрела направо. А сломалась на слове «тьма».

Гениально.

Я поставила бокал на стол — медленно, аккуратно, — так, чтобы стекло не звякнуло слишком громко. И именно тогда, словно моё тело решило окончательно меня предать, я подняла глаза. Не знаю зачем. Возможно, потому что запретные вещи всегда притягивают сильнее. Возможно, потому что после слов «Нечестивая троица» их имена стали слишком громкими в моей голове.

Невио смотрел куда-то в сторону.

Массимо — в бокал.

А Алессио... Алессио смотрел на меня. Лишь мгновение. Одно грёбаное мгновение. Но этого хватило. Я не увидела насмешки. Не увидела равнодушия. Не увидела того монстра, которого так легко было ненавидеть. Он выглядел уставшим. Так, словно эта дистанция между нами тоже что-то с ним делала.

И я ненавидела это. Ненавидела почти физически. Потому что, если бы он улыбнулся, я могла бы разозлиться. Если бы смотрел холодно — могла бы испугаться. Если бы вообще не посмотрел — могла бы продолжить делать вид, что мне всё равно.

А он смотрел так, что всё становилось сложнее. Словно мы оба знали что-то, чего нельзя было произносить вслух.

Я первой отвела глаза.

Конечно. Прекрасно, Изабелла.

Я глотнула воздуха. В зале внезапно стало слишком жарко. Свечи стали слишком яркими. Запах цветов — слишком сладким. Голоса за столом смешались в один глухой шум. Я почувствовала, как волосы коснулись щеки, но на этот раз даже новая причёска не помогала. Моя маленькая стена рухнула. Я больше не могла здесь сидеть. Не сейчас.

— Прошу прощения, — сказала я, отодвигая стул.

Голос прозвучал спокойно.

Спасибо хотя бы за это.

Мама сразу посмотрела на меня.

— Иза?

— Всё хорошо, — быстро сказала я. — Я лишь выйду на минуту.

Ложь.

Не полностью. Физически со мной действительно всё было хорошо. Сердце билось. Лёгкие работали. Никто меня не трогал. Никто ничего не сделал. И именно это было наиболее унизительным. Иногда тебе не нужно, чтобы что-то произошло. Достаточно вспомнить то, что уже произошло когда-то.

Я не стала ждать ответа. Просто поднялась и направилась к выходу из зала, стараясь не спешить, не бежать, не показывать спину так, будто убегаю. Потому что я не убегала. Я просто очень, очень нуждалась в комнате, где никто не будет на меня смотреть.

Даже если этот кто-то — лишь я сама в зеркале.

***

Холодная вода не помогала.

Я всё равно держала руки под краном, чувствуя, как ледяные струи впиваются в кожу, пытаясь достучаться до чего-то более глубокого, чем просто онемение пальцев. Вода стекала по запястьям. Собиралась прозрачными каплями на манжетах моего платья и исчезала в белой раковине. Словно вместе с ней должны были вытечь и все мысли, которые я безуспешно пыталась утопить с начала этого вечера.

Напрасно.

Некоторые вещи вода не смывает. Они засели под рёбрами, вцепились в лёгкие и не дают сделать нормальный, полный вдох. Каждый мой вдох был коротким, прерывистым, словно я постоянно ждала удара.

Я резко закрутила кран.

Тишина накрыла уборную почти мгновенно. Она оказалась громче музыки, едва доносившейся из зала, громче смеха гостей и моего собственного сердца, отбивавшего какой-то болезненный, хаотичный ритм. Я опёрлась ладонями о холодный край раковины, низко наклонилась и подняла глаза на своё отражение в зеркале.

Выглядела относительно нормально.

Относительно.

Если бы не глаза. В них было видно всё: усталость, накопившуюся за месяцы выживания, и тот едва заметный отблеск страха, который я так старательно пыталась скрыть за сарказмом.

Хватит.

Не сегодня. Не на свадьбе Амо. Не тогда, когда я впервые за долгое время почувствовала привкус нормальности.

Я потянулась за бумажным полотенцем, и именно тогда позади тихо закрылась дверь. Я не сразу обернулась. Женская уборная. Наверное, кто-то ещё из гостей сбежал от шума. Я уже собиралась сказать что-то вежливое — одну из тех пустых фраз, которые мы бросаем в воздух, чтобы не замечать тишины, — но слова застряли в горле.

Не было стука каблуков. Не было шелеста шёлка. Только тишина. Странная, густая тишина, от которой волосы на затылке встали дыбом.

Щёлк.

Замок закрылся коротко и сухо. Как выстрел в пустой комнате.

Мои пальцы невольно смяли бумажное полотенце, превратив его в комок. Я медленно обернулась, и в ту же секунду воздух в помещении закончился.

Алессио.

Он стоял у самой двери. Его присутствие ощущалось настолько физически, что стены вокруг показались мне теснее. Он не сделал ни одного лишнего движения. Просто заполнил собой всё пространство, от которого я так отчаянно пыталась спрятаться весь вечер.

Я сделала шаг назад, но стена впилась в лопатки, не оставляя шанса на побег. Он двинулся вперёд — не быстро, уверенно, — словно хищник, знающий, что добыча никуда не денется. Он поставил руки на стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетке из собственного тела.

— Что ты делаешь? — мой голос сорвался, звуки показались чужими, тонкими. — Пропусти меня.

Он этого не сделал. Алессио смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего от того мужчины, которого я помнила раньше. Это был взгляд человека, который долго блуждал во тьме и наконец нашёл то, что искал, хотя сам не знал, спасёт это его или окончательно уничтожит, — одержимость, отчаяние, трещина, заставлявшие моё сердце пропускать удары.

— Я думал, когда это наваждение наконец пройдёт, — прошептал он. Его голос был настолько низким, что я почувствовала его вибрацию в собственном теле. — Стоит ли мне увидеть тебя ещё раз. Стоит ли... хотя бы прикоснуться.

Его рука медленно, почти невесомо опустилась на мою талию. От этого прикосновения сквозь красную ткань платья меня пронзило током.

— Красный тебе идёт, — добавил он, и в этом комплименте было больше боли, чем восхищения. — Что мне нужно сделать, Изабелла? Ты настолько сильно засела в моей голове, что я даже не представляю, как, чёрт возьми, вытрахать тебя оттуда.

Он наклонился вперёд. Его лицо было слишком близко — я видела каждую линию, каждую тень в его глазах, чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, знакомое, заставлявшее забыть, как дышать самой. Это было физической пыткой — находиться так близко к тому, кого я должна была ненавидеть всем своим существом, но чьё тепло когда-то было для меня единственным ориентиром в этом безумном мире.

— Я буду кричать, — тихо сказала я. Это было слабо. Жалко.

Алессио едва заметно улыбнулся — уголком губ. Той самой улыбкой, которая всегда делала моё падение в пропасть неизбежным.

— Давай. Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь.

Чёрт возьми. Он был прав. И, наверное, именно это я ненавидела больше всего. Не его уверенность. Не его проклятое самодовольное упрямство. А то, что он, как всегда, безошибочно попал в точку. Я ведь могу. Действительно могу. Достаточно было лишь закричать. Буквально один проклятый звук. Через несколько секунд сюда сбежалась бы половина гостей, а папа, скорее всего, установил бы новый мировой рекорд по самому быстрому убийству человека в женской уборной.

И, если уж быть честной... Я была почти уверена, что после этого мама даже не ругала бы его. Разве что за то, что он испачкал бы мрамор.

План был почти гениальным. Действительно. Жаль лишь, что единственным человеком, который его саботировал, была я сама. И именно это было самым отвратительным: не Алессио, не эта проклятая близость, даже не то, что моё сердце вело себя как последний предатель, а я. Моя собственная глупость, моя собственная слабость, моя собственная, безгранично жалкая неспособность сделать то, что было бы правильно.

Господи, какая же я идиотка.

Он впился в мои губы поцелуем — грубым, требовательным, отчаянным. Я инстинктивно попыталась отвернуться, в последней попытке сохранить достоинство, но его рука уверенно, почти болезненно повернула мою голову обратно. Он не оставил мне выбора. Не оставил ни единого шанса на побег. Этот поцелуй не был нежным. Он был заявлением о владении.

Когда его язык проник в мой рот, я почувствовала, как мир вокруг исчез. Словно я горела изнутри и в то же время словно наконец вдохнула после долгих месяцев под водой. И я, отвратительная самой себе, ответила на этот поцелуй, предавая собственные принципы, собственную гордость, собственную ненависть.

А затем реальность настигла меня, как удар.

Оттолкнув его, я со всего размаха влепила ему пощёчину, которая эхом разнеслась по уборной, словно выстрел. Пощёчина прозвучала как приговор.

Алессио замер, потрясённый, но через мгновение его пальцы болезненно сжали моё запястье, которое ещё не успело опуститься. Мои руки дрожали так сильно, что я спрятала свободную за своей спиной. Мне было стыдно. Не потому, что он это сделал, а потому, что я это позволила. Потому что я скучала.

Боже, как же я по нему скучала.

— Только в этот раз, — прохрипел он, глядя на меня с диким огнём в глазах. Его взгляд был таким тёмным, что я едва могла различить в нём что-либо, кроме собственной ярости. — И только потому, что я понимаю твой гнев. Один проклятый раз, Иза.

Я рассмеялась — истерично, резко, почти не узнавая собственного смеха. Вытирая губы рукой, я чувствовала, как внутри меня всё рушится, оставляя лишь обнажённый нерв ненависти к самой себе.

— Мерзость, — прошептала я. Слово прозвучало тихо, почти мягко. Я почувствовала его на языке, словно что-то горькое, но вместо того, чтобы выплюнуть, смаковала. Медленно. Так, словно оно было единственным, что я ещё могла контролировать. — Инцест для тебя — очередная забава, не так ли?

Алессио нахмурился. Его брови сошлись на переносице, а лицо на мгновение стало неподвижным. Не холодным, не равнодушным, а именно неподвижным. Словно я сказала нечто настолько неожиданное, что даже он не успел подобрать для этого маску.

И, Господи, мне понравилось. Вот она — трещина. Маленькая, почти незаметная. Но я её увидела. После всех месяцев, когда именно я была той, кто вздрагивал, молчал, прятал глаза, глотал боль и делал вид, что может жить дальше, мне вдруг стало почти легко оттого, что в этот раз не я одна задыхалась от удара.

Какая же я хорошая женщина. Просто образец моральной стойкости. Ещё немного — и мои собственные принципы начнут переходить на другую сторону улицы, увидев меня.

— О чём ты, блять говоришь? — он сделал шаг ко мне.

Я не отступила. Не в этот раз. Возможно, потому, что за спиной уже была стена. А возможно, потому, что впервые за весь вечер я хотела не убегать, а бить. Слова всегда были моей территорией. Моим оружием. Моим маленьким, жалким ножом, который я прятала где-то между рёбрами и доставала лишь тогда, когда уже не оставалось другого способа не рассыпаться.

Я почувствовала, как внутри меня что-то щёлкнуло. Все эти месяцы сдержанности. Все эти ночи, когда я убеждала себя, что больше не думаю о нём. Все эти утра, когда вставала, одевалась, шла дальше и делала вид, что ничего не произошло. Все эти проклятые разы, когда ловила себя на том, что вспоминаю его голос, и хотела вырвать этот кусок собственных воспоминаний голыми руками.

Всё это теперь превратилось в кислоту, которую я больше не хотела глотать.

— Твоя мать — кузина моего отца, Алессио. Ты лгал мне обо всём. Почему я должна верить, что ты не солгал мне и о своём усыновлении?

Он замер — Алессио Фальконе просто замер, — а мне стало ещё легче. Ужасно, неправильно, отвратительно легче.

Я рассмеялась. И на этот раз смех был не моим. Слишком резким, циничным. Слишком похожим на звук, который издаёт человек, когда уже не знает, как иначе не заплакать.

— Вы, Фальконе, все извращены до мозга костей, да? — я сделала шаг вперёд. — Тебя бы это возбудило, не так ли? Кровосмешение.

Он побледнел. И именно это почти разрушило меня, потому что в его глазах была настоящая боль: острая, промелькнувшая лишь на мгновение, но мне хватило.

Я попала. И вместо победы почувствовала тошноту.

Странно.

Я всегда считала себя довольно приличным человеком. Немного саркастичным, немного слишком упрямым, иногда невыносимым — да, бесспорно. Но не жестоким. Оказалось, хорошие люди тоже очень быстро учатся бить туда, где больнее всего. Особенно если перед этим их научили, каково это — быть мишенью.

— И знаешь, что я думаю? — я прищурилась, высокомерно глядя на него. — Я даже рада. Рада, что во мне не осталось никаких последствий нашей связи. Что не было никакого... ублюдка, которого мне пришлось бы убрать. Какой-нибудь ошибки природы, от которой пришлось бы избавляться в клинике, чтобы сохранить проклятую репутацию.

Его лицо исказилось, и на этот раз я испугалась. По-настоящему. Не так, как боялась его в воспоминаниях, не так, как боялась собственной реакции на него, а физически. Мгновенно. Потому что в его глазах что-то вспыхнуло. Не просто злость. Нечто темнее. Опаснее. То, что не успело пройти через фильтр контроля.

Он резко ринулся вперёд. Я не отступила. И не потому, что была храброй — не будем смешить вселенную: моя храбрость в этот момент, если честно, лежала где-то под раковиной и притворялась мёртвой, — я просто не успела. Его рука оказалась у моей шеи — не сильнее, чем предупреждение, не дольше, чем удар сердца, но этого хватило, чтобы воздух застрял в лёгких.

— Злись сколько хочешь, — процедил он. Его голос был тихим. Слишком тихим. — Но закрой рот прямо сейчас. И осторожнее, Изабелла. Я предупреждаю только раз: выбирай битвы с умом. Следи за своим проклятым языком, пока я не вырвал его вместе с твоими нелепыми предположениями. Мои симпатии имеют пределы.

Я должна была замолчать. Правда. У любого разумного человека на моём месте сейчас наконец проснулся бы инстинкт самосохранения. Мне, очевидно, досталась бракованная версия, потому что я смотрела ему прямо в глаза и не отводила взгляда. Даже когда сердце колотилось так, словно пыталось сбежать из моего тела без меня. Даже когда пальцы похолодели. Даже когда я поняла, что зашла слишком далеко. Знала. И всё равно не сожалела. Потому что, как оказалось, Алессио тоже знал, куда бить.

— Я не помню, чтобы ты жаловалась той ночью, — добавил он, и в его голос вернулась та самая холодность. Знакомая. Убийственная. — Когда стонала подо мной и просила не останавливаться. Не изображай из себя невинность, Иза.

Он наконец отпустил мою шею. Я резко вдохнула, и воздух обжёг горло. Я сбросила его вторую руку со своей талии так, словно само прикосновение оставляло след на коже, и оттолкнула его. К моему большому удивлению, он позволил — отступил. Недалеко, но достаточно, чтобы между нами снова появилось пространство.

Смешно.

Ещё несколько сантиметров — и я уже должна была бы чувствовать себя в безопасности. Ещё одна прекрасная иллюзия для коллекции.

Я выпрямилась, пытаясь собрать себя обратно. Кусок за куском.

— Ты будешь говорить мне о невинности?! — мой голос сорвался на крик. — Ты, который лгал мне каждую секунду, проведённую со мной?! Ты похитил меня! Ты приставлял нож к моему животу, Алессио! Ты использовал меня! Ты не заслуживаешь даже произносить моё имя!

Слёзы жгли глаза. Я ненавидела их.

Конечно, именно сейчас. Просто замечательно. Идеальный момент, Изабелла. Правда. Ты кричишь на мужчину, который разбил твоё доверие, а твоё тело решает добавить драматический эффект. Браво! Аплодисменты! Занавес!

Но я не вытерла их. Не доставила ему этого удовольствия. Не доставила себе этого унижения. Пусть видит. Пусть смотрит. Пусть наконец поймёт, что боль — это не всегда синяки, кровь или раны, которые можно показать врачу. Иногда боль — это когда ты месяцами просыпаешься и не знаешь, какая часть твоих воспоминаний была настоящей. Иногда боль — это когда ты ненавидишь человека, но всё равно помнишь, как он произносил твоё имя. Иногда боль — это когда ты понимаешь: тебя сломали не силой, а доверием, любовью.

— Ты лгал мне всё это время, — сказала я уже тише.

Почти шёпотом. Но в этом шёпоте было больше ненависти, чем в крике. А Алессио молчал. Просто стоял передо мной и смотрел так, словно мои слова были не словами, а пулями.

И я должна была почувствовать удовлетворение, потому что причинила ему боль. Наконец-то. Именно этого я хотела, правда? Чтобы он тоже почувствовал. Чтобы хотя бы на мгновение перестал быть тем, кто всегда контролирует комнату, разговор, взгляд, даже тишину. Чтобы он понял, каково это — стоять перед человеком и не иметь чем защититься.

Я это сделала. Попала. Оставила след.

Тогда почему побеждённой чувствовала себя именно я?

— Я не причинял тебе боли, — наконец прохрипел он. В его голосе было столько уверенности, что меня едва не стошнило. Словно он действительно верил каждому сказанному слову. Словно достаточно повторить ложь несколько раз, чтобы она вдруг стала правдой. — Я не причинил тебе боли, Иза. Мы оба это знаем. Если бы я этого хотел, если бы я действительно хотел, чтобы ты страдала, — ты бы это почувствовала. Так что прекрати искажать ситуацию и не обманывай себя.

Я медленно провела ладонью вдоль руки. Затем коснулась плеча. Словно сама проверяла его слова.

— Здесь — да, ты не сделал мне больно... — мой голос задрожал. Я резко коснулась пальцем собственного виска. — А вот здесь... Алессио, здесь ты разбил меня в щепки.

Наступила тишина. Я видела, как он смотрит на меня. Пристально. Так внимательно, словно искал хотя бы малейший намёк на преувеличение.

Напрасно.

— Несмотря на всё это, ты скучала по мне, — тихо сказал он.

Я закрыла глаза лишь на мгновение. Алессио просто снова нашёл самую болезненную трещину — и надавил.

— Ты хотела меня. Ты звала меня в своих снах. Не лги, Изабелла. Ты думала обо мне каждую секунду, всё это грёбаное время.

Каждое слово било точно в цель. Я ненавидела себя за то, что какая-то часть меня до сих пор помнила его. Я могла тысячу раз повторить себе, что ненавижу его. Могла. И это было правдой. Но рядом с ней жила другая. Та, которую я хотела задушить собственными руками. Именно её он сейчас вытаскивал наружу.

Я смотрела на него и внезапно поняла одну простую вещь: он хотел, чтобы я снова начала оправдываться. Я больше не собиралась этого делать. Если он решил превратить мою голову в поле боя... Тогда в этот раз я тоже выберу оружие.

Я приподнялась на носках, оказываясь на одном уровне с его взглядом. Вцепилась пальцами в воротник его рубашки, притягивая к себе, пока наши дыхания не смешались. Я чувствовала каждую линию его тела, каждый вырывавшийся из его груди вдох.

— Возможно, ты прав, — прошептала я соблазнительно, едва касаясь его губ.

Мои пальцы начали расстёгивать пуговицы на его рубашке одну за другой — медленно, дразняще. Я чувствовала под кожей его напряжённые мышцы, его горячее тело. Мои руки скользили по его груди ниже, проводя ногтями по коже, по твёрдым мышцам его пресса. Я видела, как его глаза темнеют от желания.

— Да, я вспоминала тебя, — мои губы скользили у его уха, нашёптывая яд. — Возможно, я даже ласкала себя по ночам, думая о нас... но выкрикивала я не твоё имя, Алессио. Хочешь знать, чьё?

Я почувствовала, как он напрягся — словно натянутая струна. Алессио зарычал от ярости и возбуждения, но я продолжила, опуская руку ниже, к его ремню, едва касаясь твёрдой выпуклости, проступившей на брюках.

— Алекс, — протяжно и дерзко прошептала я ему прямо на ухо.

Я опустилась ниже, к его ремню. Мои пальцы, уверенные и холодные, расстегнули пряжку. Я почувствовала, каким твёрдым он был — как камень. Дрожащими пальцами я потянула молнию вниз и отодвинула его нижнее бельё. Его живот напрягся, но он не издал ни звука. Я не отводила взгляда от его лица, даже когда боялась потерять решимость.

Я и раньше видела Алессио обнажённым, но в тот день не позволила себе ничего большего, чем мимолётный взгляд. В этот раз я позволила себе смотреть на него дольше. Мой взгляд задержался на его эрекции. Он был длинным, толстым и обрезанным. Я обхватила пальцами его основание — он был горячим, тяжёлым, пульсирующим в моей ладони, — и услышала его резкий, рваный вдох, едва сжав его сильнее. Тело Алессио содрогнулось, когда я начала ритмично двигать рукой, заставляя его почувствовать то же бессилие, которое он дарил мне всё это время.

— Но не волнуйся, — продолжала я, лаская его и чувствуя, как он теряет контроль. — Всё это забудется. Я найду какого-нибудь тихого парня с обычной работой, влюблюсь в него, буду спать с ним и стану выкрикивать его имя так, как никогда не выкрикивала твоё.

Он не выдержал: резко притянул меня ближе, снова целуя. Он впился в мои губы страстно, почти до крови, перебивая меня, грубо, властно. Его поцелуи были жестокими, карающими, а язык снова оказался в моём рту, заставляя меня едва поспевать за его желаниями. Подчиняя меня. Почувствовав, как его язык прошёлся по моему, я не смогла не сжать бёдра вместе, тоже нуждаясь в освобождении.

— Мы оба знаем, что какой-то скучный парнишка тебе не подойдёт, Иза, — рычал он между поцелуями. — Ты не этого желаешь. Твоя тёмная сторона всегда будет стремиться к таким, как я.

Я чувствовала, как он теряет контроль, как движения его бёдер становятся неуправляемыми. Я усилила давление на его головку, доводя его до предела, до той самой грани, где он переставал быть хищником и становился лишь рабом собственных инстинктов.

— Возможно, ты прав, — я тяжело дышала, глядя на него с улыбкой, в которой не было ничего доброго. — Возможно, мне подойдёт кто-нибудь из нашего мира. Здесь много мужчин, Алессио, которые желают меня. Я выйду за одного из них, рожу детей и позволю ему делать со мной всё то, чего ты не успел... И тогда я забуду о тебе, потому что ты станешь лишь мгновением, лишь одной ночью в моей голове.

Он был уже близко. Я чувствовала, как он ещё сильнее каменеет в моей руке. И именно тогда, когда его дыхание превратилось в стон, я резко отдёрнула руку и оттолкнула его. Сильно, неожиданно. Он остался стоять, сбитый с толку, в состоянии чистого ошеломления и ярости.

Я бросилась к раковине, набрала побольше воды, чтобы смыть с рук знак нашего общего поражения, и, не оглядываясь, вылетела из уборной.