В тени / формула 1

Длительный, изматывающий перелет через несколько часовых поясов наконец то подошел к своему логическому завершению. Когда шасси коммерческого лайнера коснулись посадочной полосы раскаленного от солнца аэропорта, Перес почувствовал лишь глухую, свинцовую усталость, которая пропитала каждую клетку его тела. Он медленно спустился по трапу, жмурясь от слепящего света, и направился к зоне частной парковки, где пилотов Формулы 1 обычно ожидали командные автомобили.

Разумеется, Макс уже находился там. Голландец всегда и во всем опережал его, и прибытие в новую страну не стало исключением. Макс прилетел на несколько часов раньше на своем джете, избежав очередей, назойливых фанатов и таможенной суеты. Сейчас он стоял возле черного внедорожника с логотипами Ред Булл, расслабленно прислонившись к тонированному стеклу, и о чем то весело переговаривался со своим тренером.

Когда их взгляды пересеклись, на лице Макса мгновенно появилась та самая фирменная, ослепительная улыбка, которая раньше заставляла сердце Серхио пропускать удары и биться в бешеном, неконтролируемом ритме. Мексиканец на секунду замер, внутренне сканируя свои собственные ощущения. Он совершенно не знал, какую именно эмоцию ему следует использовать сейчас, он не понимал, как должен реагировать его организм на этого человека после всего того ужаса, который он пережил, сидя на бетонной лестнице возле его номера.

Еще буквально день назад Серхио, ослепленный своей больной привязанностью, непременно подошел бы к нему с замиранием души, ловя каждое слово, следуя за ним на цыпочках, словно безмолвная, покорная тень. Он бы искал в глазах голландца крохи внимания, пытался бы угадать его настроение. Но сейчас, стоя под палящим солнцем на раскаленном асфальте, Перес с невероятным удивлением обнаружил внутри себя лишь звенящую, бездонную пустоту. В его груди ничего не екнуло.

Серхио просто натянул на лицо профессиональную, дежурную улыбку, которой он обычно одаривал малознакомых спонсоров. Он вежливо кивнул головой, произнес сухое и короткое приветствие, после чего, даже не сбавляя шага, прошел мимо Ферстаппена и сел в соседний автомобиль, который был заранее подан специально для него.

Для Макса подобное поведение напарника стало абсолютной, обескураживающей неожиданностью. Улыбка на губах голландца дрогнула и медленно сползла, уступив место легкому замешательству. Он с самого первого взгляда заметил, что в Чеко что то неуловимо, но кардинально изменилось. Его спина была слишком прямой, взгляд скользнул по лицу Макса слишком равнодушно, словно перед ним находился не объект его тайного обожания, а пустое место.

Однако раздутое до невероятных размеров эго молодого чемпиона быстро нашло удобное оправдание происходящему. Макс самодовольно усмехнулся, садясь в свой внедорожник. Голландец решил, что мексиканец просто по детски обижается на то, что в воскресенье он не позвал его в свой номер. Ферстаппен считал эти эмоциональные качели сущей нелепостью, пустяком, который не заслуживает серьезного внимания. Он был абсолютно уверен, что Чеко немного подуется для приличия, а затем снова прибежит по первому же зову, виляя воображаемым хвостом.

Вся команда Ред Булл прибыла в эту страну значительно раньше обычного расписания. До самого четверга пилоты были полностью освобождены от работы с инженерами и болидами, так как эти дни были плотно забронированы для съемок рекламных кампаний крупных брендов, таких как Пума, Пирелли и Хонда. Работа в паддоке и подготовка к Гран-при начинались только в четверг утром, поэтому у гонщиков было много времени на медийную активность.

По прибытии в роскошный отель, вся делегация направилась к лифтам, чтобы расселиться по своим номерам. Серхио целенаправленно ускорил шаг и зашел в просторную кабину лифта самым первым. Он встал в угол, отчаянно надеясь, что Макс где-нибудь задержится, остановится поговорить с менеджерами и подождет следующего лифта. Мексиканец не хотел находиться с ним в одном замкнутом пространстве.

Но его надеждам не суждено было сбыться. В тот самый момент, когда блестящие металлические двери уже начали плавно закрываться, между ними ловко скользнула рука Ферстаппена. Створки послушно разъехались в стороны, и голландец уверенно шагнул в кабину.

В этот момент в лифте они оказались абсолютно одни. Макс моментально воспользовался ситуацией. Он сделал несколько быстрых шагов вперед, пересекая небольшое пространство кабины, и намеренно, почти агрессивно прижал Чеко в самый угол. Голландец вытянул руку, уперевшись ладонью в панель с кнопками прямо над плечом Серхио, делая вид, что он просто ищет и нажимает кнопку своего этажа.

Их лица оказались на непозволительно близком, интимном расстоянии. Серхио инстинктивно затаил дыхание, его ноздри уловили знакомый, терпкий аромат парфюма Макса. Мексиканец приготовился к тому, что его тело снова предаст его, колени начнут предательски дрожать, а сердце забьется в бешеном, паническом темпе, как это происходило всегда при столь близком контакте.

Но произошло нечто совершенно невообразимое. Серхио прислушался к себе и осознал, что его сердце бьется абсолютно ровно. Его пульс оставался спокойным, а в животе не скручивался тот самый болезненный, сладкий узел вожделения. Иллюзия окончательно разбилась, и вместе с ней исчезла магия, которая делала Макса центром его вселенной.

Макс наверняка стоял бы в такой провокационной, доминирующей позе до самого конца поездки, наслаждаясь своей властью и подавлением воли напарника. Однако двери лифта внезапно открылись на третьем этаже, и внутрь с шумными разговорами зашла группа незнакомых постояльцев отеля. Это заставило Ферстаппена недовольно цыкнуть языком и немедленно отстраниться, возвращаясь на безопасное, социально приемлемое расстояние.
Появление посторонних людей оказалось настоящим подарком судьбы, передышкой в этой немой психологической войне. К счастью для обоих, шумная компания покинула кабину лифта всего через пару этажей, вновь оставив гонщиков наедине в звенящей тишине поднимающейся кабины.

Макс, не привыкший к тому, что его игнорируют, решил взять инициативу в свои руки. Он повернул голову к мексиканцу и задал вопрос прямо в лоб, его голос звучал низко и слегка насмешливо.

- Ты ведь сильно обижаешься на меня из-за того, что я не позвал тебя к себе вчера вечером? - спросил Ферстаппен, уверенный в том, что сейчас Серхио начнет оправдываться.

Серхио медленно повернул голову и посмотрел голландцу прямо в глаза. В его карих глазах плескалось абсолютное, беспроглядное равнодушие.

- Нет, Макс, я совершенно не обижаюсь, - ответил Чеко четко, твердо и безразлично. - У меня все в полном порядке.

Такой сухой, лишенный каких-либо эмоций ответ неприятно резанул по самолюбию Макса. Его невероятно расстроила и задела эта холодность. В глубине своей извращенной души голландец отчаянно хотел услышать признание в том, что мексиканцу было безумно одиноко, что он тосковал по нему всю ночь и сходил с ума. Ему нужна была эта подпитка чужой болью, подтверждение своей власти.

Пытаясь вернуть контроль над ситуацией и проверить границы дозволенного, Макс сделал следующий шаг.

- Тогда, может быть, ты зайдешь ко мне завтра вечером? - предложил Ферстаппен, и в его тоне прозвучали те самые властные, приказные нотки, которым Серхио никогда не мог сопротивляться.

Но этот вечер был полон неприятных сюрпризов. Совершенно неожиданно для голландца, Серхио ответил отказом. Это был первый раз за всю историю их порочной связи, когда мексиканец посмел сказать ему слово нет.

- Знаешь, завтра вечером будет совершенно неподходящее время, - спокойно, без тени сомнения произнес Чеко, глядя на меняющиеся цифры этажей на электронном табло. - Я очень сильно устану после долгих рекламных съемок для спонсоров. Мне нужно будет как следует выспаться.

Этот отказ буквально поразил Макса, приведя его в состояние глубокого удивления. Ферстаппен не мог поверить своим собственным ушам. Какая еще усталость от съемок? Они занимались жестким, изматывающим сексом после каждого тяжелейшего гран-при, когда их тела были обезвожены, а мышцы горели огнем после двух часов пилотирования на запредельных скоростях. В те дни все пилоты Формулы 1 чувствуют себя ужасно вымотанными, но Серхио всегда прибегал к нему, забывая про любую усталость. И теперь мексиканец смеет утверждать, что какая то банальная фотосессия перед камерами отнимет у него слишком много сил?

Однако гордость не позволила Максу продолжать настаивать или уговаривать напарника. Он плотно сжал челюсти, проглотив уязвленное самолюбие. Кабина лифта остановилась на нужном этаже, двери открылись, и Серхио, бросив на прощание короткое спокойной ночи, вышел в коридор. Макс остался стоять в лифте, его голубые глаза неотрывно смотрели мексиканцу вслед, и в них читалось искреннее, неподдельное удивление, смешанное с зарождающимся раздражением.

Следующие два дня, вторник и среда, они абсолютно не виделись. У каждого гонщика было свое собственное, плотно забитое расписание рекламных интеграций, интервью для местных телеканалов и фотосессий. Серхио с головой ушел в работу, стараясь ни на секунду не оставаться наедине со своими мыслями. Он позировал перед камерами в брендовой одежде, раздавал автографы и улыбался спонсорам, чувствуя себя роботом, выполняющим заложенную программу.

Их пути пересеклись только в четверг утром, когда вся команда Ред Булл собралась в паддоке для начала официальной подготовки к гоночному уик-энду. Шум моторов, запах асфальта и суета механиков немного привели Серхио в чувство.

По расписанию пиар службы команды, у Макса и Чеко было запланировано большое совместное интервью для популярного спортивного телеканала. Они должны были сесть перед камерами и отвечать на каверзные вопросы ведущего журналиста, цель которых заключалась в том, чтобы выяснить, насколько хорошо напарники по команде знают друг друга в реальной, повседневной жизни.

Съемочная площадка была организована прямо в моторхоуме Ред Булл. Гонщики сели на высокие барные стулья, между ними царила невидимая, но осязаемая стена напряжения. Журналист, молодой и энергичный парень с микрофоном, начал задавать свои вопросы.

- Итак, парни, давайте проверим вашу командную химию! - бодро начал ведущий. - Серхио, какое самое любимое блюдо у Макса? А ты, Макс, должен назвать любимую еду Серхио!

Чеко моментально назвал традиционный голландский стамппот, а Макс, даже не задумываясь ни на секунду, ответил, что Перес готов душу продать за острые мексиканские такос. Оба ответа оказались абсолютно правильными.

Игра продолжилась. Журналист переходил от одной темы к другой, пытаясь найти слабое место.

- Какое любимое хобби у вашего напарника? Любимый вид спорта помимо гонок? Любимый цвет? Любимый фильм?

Вопросы сыпались один за другим, и каждый раз, к огромному изумлению публики и ведущего, пилоты отвечали абсолютно верно. Макс знал, что Серхио обожает играть в футбол в свободное время, а Чеко прекрасно помнил, что Ферстаппен проводит часы за виртуальным симулятором. Они знали любимые цвета друг друга, музыкальные предпочтения и названия любимых кинолент.

Серхио сидел на своем стуле и внутренне задыхался от шока. Тот факт, что Чеко знает о Максе абсолютно все, был вполне понятен и логичен. Мексиканец настолько сильно восхищался голландцем, слепо любил его, что впитывал любую информацию о нем, как губка, запоминая каждую мелочь. Но то что, человек, который всегда казался эгоцентричным и зацикленным исключительно на собственных потребностях, знает все любимые вещи Серхио до мельчайших деталей, стало для мексиканца громоподобной неожиданностью.

Почему он помнит все это? Он обращал внимание на такие мелочи, если Серхио был для него лишь удобной игрушкой для секса? Эти мысли болезненно царапали заживающие раны на душе Переса, внося сумятицу в его новообретенное равновесие.

Журналист, впечатленный такой невероятной осведомленностью напарников друг о друге, начал весело смеяться.

- Слушайте, ребята, да вы просто читаете мысли друг друга! - пошутил ведущий. - Со стороны это выглядит так, будто вы крепкая супружеская парочка, которая прожила вместе не один десяток лет!

Макс, моментально подхватил эту опасную шутку. На его губах заиграла хищная, двусмысленная ухмылка.

- Да, ты абсолютно прав, - протянул Ферстаппен, глядя прямо в камеру. - Мы именно та парочка, у которых безумная страсть всегда находится на первом месте.

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Серхио почувствовал, как краска стыда заливает его щеки, но он заставил себя улыбнуться, делая вид, что принимает правила этой нелепой игры.

Журналист, не подозревая о том, что ступает по минному полю, решил пойти дальше и начал шутить на тему полиглотизма голландца, вспоминая, как легко Макс переключается между английским, голландским и немецким языками.

- Макс, все знают, что ты отлично владеешь несколькими языками, - усмехнулся журналист. - А есть ли языки, которые даются тебе с трудом?

Ферстаппен откинулся на спинку стула, его глаза опасно блеснули.

- Ну, я в совершенстве владею французским языком, когда нахожусь в абсолютно трезвом состоянии, - произнес Макс бархатным голосом, делая явный намек на глубокий французский поцелуй.

В ту же секунду Серхио понял. Намек был настолько прозрачным и интимным, что у мексиканца на мгновение перехватило дыхание. Словосочетание «французский язык» в устах Макса не имело никакого отношения к лингвистике. Это была наглая, открытая отсылка к их жарким, влажным поцелуям, когда голландец грубо врывался в его рот, подчиняя себе каждый вздох.

И словно для того, чтобы закрепить эффект, Макс чуть подался вперед в своем кресле, и его крупная ладонь как бы совершенно случайно соскользнула с подлокотника, опустившись прямо на колено Серхио.

Чеко вздрогнул, но не посмел отстраниться под прицелом нескольких телевизионных камер. Журналист, ничего не подозревая, громко рассмеялся, принимая это за обычный мужской юмор.

1 А как насчет других языков, Макс? - весело подхватил ведущий, поддерживая шутливый тон интервью. - Есть еще скрытые таланты?

Ферстаппен медленно повернул голову к ведущему, но его пальцы на колене Серхио чуть сжались, посылая электрический разряд прямо сквозь плотную ткань форменных джинсов. На губах
играла дьявольская, самодовольная ухмылка.

- О, поверь мне, - протянул Макс низким, вибрирующим голосом, который предназначался для камер, но резонировал в самом нутре мексиканца. - Когда я не совсем трезв, мой словарный запас невероятно расширяется. В такие моменты я знаю ровно шестьдесят девять языков. И владею ими в абсолютном совершенстве.

Журналист залился громким, искренним хохотом, оценив дерзкую, на грани фола шутку голландца про позу 69. Операторы за камерами тоже заулыбались, привыкшие к тому, что Макс часто выдает в эфире что-то провокационное. Никто в этой комнате, кроме двух людей, не понимал истинного, темного подтекста этого разговора.

Серхио попытался улыбнуться вместе со всеми, но его лицевые мышцы словно окаменели. Он сидел неподвижно, оглушенный наглостью напарника. Но самым страшным было не то, что сказал Макс, а то, что его рука всё ещё оставалась на колене Серхио.

Голландец не убрал ее ни через секунду, ни через десять. Его широкая ладонь лежала на бедре мексиканца, тяжелая, уверенная в своем праве собственности. И сквозь ткань Серхио чувствовал невыносимый, обжигающий жар. Этот жар проникал под кожу, растекался по венам, воскрешая в памяти те самые ночи, когда эти грубые руки сжимали его бедра, оставляя синяки, когда эта кожа скользила по его коже.

В голове Серхио билась отчаянная, паническая мысль: «Сбрось его руку, отодвинься. Покажи ему, что игра окончена».

Он ведь так гордился своей холодной выдержкой в последние два дня, был уверен, что его боль выжгла все чувства, оставив лишь пепелище. Но сейчас, от одного единственного прикосновения, его предательское тело начало отзываться. Кожа под ладонью Макса горела так, словно к ней приложили раскаленное клеймо. Дыхание Чеко стало чуть поверхностным, а внизу живота начал скручиваться тот самый болезненный, унизительный узел вожделения, с которым он ничего не мог поделать.
Макс, словно хищник, чувствующий сердцебиение своей жертвы, большим пальцем едва заметно погладил колена Серхио, движение, скрытое от камер, но невероятно интимное. Голландец продолжал с улыбкой отвечать на вопросы журналиста, полностью контролируя ситуацию, в то время как Серхио медленно сходил с ума от этого контраста между публичной непринужденностью и скрытым, обжигающим напряжением.

Интервью продлилось еще около пятнадцати минут, которые показались мексиканцу вечностью. Когда режиссер наконец крикнул «Снято!», Серхио первым вскочил со стула, словно ошпаренный, едва не опрокинув его. Он быстро пожал руку журналисту, пробормотал слова благодарности и стремительно направился к выходу из моторхоума. Ему нужен был воздух, дистанцироваться от этой убийственной ауры, которую излучал Макс.

Остаток дня в паддоке прошел как в тумане. Серхио старался избегать голландца любой ценой, прячась в комнате инженеров и натягивая на лицо маску абсолютной сосредоточенности на телеметрии. Но каждый раз, когда Макс проходил мимо боксов, Чеко чувствовал это. Волоски на его затылке вставали дыбом, а тело самопроизвольно напрягалось в ожидании очередного прикосновения.

Вечером, когда стемнело, пришло время возвращаться в отель. По злой иронии логистики, им пришлось ехать в одной машине с менеджерами. В салоне стояла напряженная тишина, разбавляемая лишь тихим бормотанием радио. Серхио смотрел в окно на проносящиеся мимо огни ночного города, чувствуя себя так, словно его поместили в клетку с тигром. Макс сидел на другом конце заднего сиденья, не произнося ни слова, но его тяжелый, немигающий взгляд прожигал дыру в профиле мексиканца.

Когда они зашли в роскошный, залитый мягким светом холл отеля, менеджеры попрощались и направились в бар. Серхио и Макс остались вдвоем. Они подошли к зоне лифтов. Серхио судорожно нажал на кнопку вызова, молясь всем святым, чтобы кабины было две, чтобы кто-то спустился, чтобы произошло хоть что-нибудь, что избавило бы его от необходимости ехать с голландцем один на один.

Но тихо звякнул колокольчик, и открылись двери только одного лифта. Внутри было абсолютно пусто.

Серхио сглотнул вставший в горле ком и шагнул внутрь. Макс зашел следом. Зеркальные двери плавно сомкнулись, отрезая их от остального мира. Кабина дрогнула и начала бесшумный подъем на верхние этажи.
Серхио стоял, уставившись на бегущие цифры этажей, стараясь дышать как можно тише.

Вдруг пространство вокруг него резко сократилось. Макс сделал стремительный, кошачий шаг вперед. Прежде чем Серхио успел хоть как-то среагировать, голландец впечатал его спиной в прохладную панель кабины, загоняя в самый угол. Широкие плечи Макса полностью заслонили свет, нависая над мексиканцем непреодолимой стеной.

Серхио инстинктивно вскинул руки, чтобы оттолкнуть его, но Ферстаппен оказался быстрее. Его пальцы, сильные и властные, обхватили подбородок Чеко, безжалостно фиксируя его голову и заставляя поднять взгляд. Глаза Макса, потемневшие от ярости, желания и какой-то дикой, первобытной собственнической жажды, оказались в считанных сантиметрах от его лица.
Горячее дыхание Макса обожгло щеку Серхио. Запах его парфюма ударил в ноздри, мгновенно пробуждая мышечную память тела.

Макс наклонился к самому его уху. Его губы едва не касались раковины, когда он прошептал низким, хриплым голосом, вибрирующим от подавленной страсти:

- Приходи через час!

Это был не вопрос, а предложением, абсолютный, не терпящий возражений приказ, произнесенный тоном человека, который знает, что ему не могут отказать.

В голове Серхио зазвучали тревожные сирены. Его разум, его гордость, его израненная душа кричали: «Нет! Оттолкни его! Ударь! Скажи, что ты больше не его игрушка! Вспомни ту девушку в коридоре! Вспомни свою боль!»

Он хотел открыть рот и выплюнуть ему в лицо категоричный, злой отказ. Он хотел сказать, что всё кончено, что он больше никогда не переступит порог его номера.
Серхио напряг челюсть, собираясь сказать «нет». Но его язык словно прилип к небу. Он не мог выдавить из себя ни звука.
Подбородок, зажатый в пальцах Макса, горел. Тело Серхио, которое он так тщательно пытался взять под контроль последние несколько дней, подняло бунт. Эти дни без Макса были похожи на мучительную ломку наркомана. И сейчас, когда доза была так близко, когда руки голландца касались его кожи, вся его хваленая решимость рассыпалась в прах. Серхио с ужасом и отчаянием осознавал, что как бы сильно он ни был обижен, как бы глубоко ни кровоточило его сердце, он безумно, до одури соскучился по этим прикосновениям.

Он тосковал по тяжести тела Макса, по его грубости, по тому ощущению абсолютной принадлежности, которое он испытывал только в его руках. Его разум ненавидел Ферстаппена за то, что тот растоптал его чувства, но его тело... его тело предало его с потрохами.

Серхио смотрел в гипнотические голубые глаза напротив, чувствуя, как по щеке катится невидимая слеза полного поражения. Он не мог ничего сделать со своей физиологией. Он был рабом этого человека.
Вместо слов, которых так жаждал произнести его разум, Серхио медленно, едва заметно, дрожаще кивнул. Одно короткое движение головой в тисках чужих пальцев.

На губах Макса мгновенно расцвела торжествующая, хищная и дьявольски довольная ухмылка. Он с самого начала знал, что так будет. Ферстаппен медленно провел большим пальцем по нижней губе Серхио, наслаждаясь его дрожью, после чего отстранился, возвращая дистанцию в ту самую секунду, когда лифт звякнул, остановившись на этаже мексиканца.

Двери открылись. Макс стоял, засунув руки в карманы джинсов, с абсолютно невозмутимым видом, словно ничего только что не произошло.

- До встречи, Чеко, - бросил он ему вслед с легкой насмешкой.

Серхио вывалился в коридор на деревянных ногах. Двери лифта закрылись за его спиной, увозя торжествующего чемпиона на его люксовый этаж. Чеко прислонился спиной к стене, закрыл лицо дрожащими руками и тяжело, прерывисто выдохнул.
Он ненавидел себя, свою слабость, бесхребетность и эту чертову зависимость. И ровно через час, как послушный пес на невидимом поводке, он пойдет в его номер, чтобы снова отдать ему свое тело, даже зная, что взамен не получит ни капли души.