В тени / формула 1

Шли недели, складываясь в нескончаемый, изнурительный круг постоянных переездов, напряженных квалификаций и шумных гоночных уик эндов. Для Переса этот бесконечный калейдоскоп давно утратил свое прежнее значение, потому что его реальная жизнь теперь вращалась вокруг одного единственного человека. Каждый раз, когда гоночный инженер давал отмашку, а болид команды Ред Булл заезжал в боксы, Серхио искал взглядом только его. Всякий раз, когда они оставались наедине, в глазах мексиканца вспыхивал тот самый слепой, трепетный огонь, который он отчаянно и тщетно пытался скрыть от остального мира.

Чеко прибегал по первому же зову Макса. Ему достаточно было увидеть короткое сообщение на экране смартфона или услышать брошенное вполголоса слово в коридоре моторхоума, чтобы бросить все свои дела, забыть про дикую усталость и спешить в его номер. Он шел туда как на праздник, несмотря на то, что прекрасно знал, что именно его там ждет.

Их соития никогда не были нежными. В них не было абсолютно ничего от той красивой, трепетной любви, о которой пишут в романах и которую Серхио втайне от самого себя так страстно желал испытывать. Макс всегда брал его с дикой, почти животной страстью, с какой то необъяснимой спешкой и жесткой уверенностью в своем полном праве на это тело. Голландец не тратил время на долгие прелюдии, не шептал ласковых слов и никогда не целовал его так, чтобы у Серхио замирало сердце. Его поцелуи были похожи на властные укусы, его хватка оставляла темные синяки на бедрах мексиканца, а каждое движение было пропитано жаждой доминирования и необходимостью сбросить с себя колоссальное напряжение.

Серхио все еще питал глупую, наивную надежду. Каждый раз, когда все заканчивалось и их разгоряченные тела замирали на измятых простынях, Перес молил Бога лишь об одном. Он хотел просто остаться рядом, мечтал обнять Макса за широкие плечи, прижаться щекой к его тяжело вздымающейся груди, почувствовать мерный стук его сердца и услышать хоть одно теплое слово. Ему так отчаянно нужны были эти тихие, нежные минуты после бури, в которых он мог бы поверить, что он значит для Ферстаппена хоть что-то большее, чем просто удобный тренажер для снятия стресса.

Однако Макс никогда не позволял ему этого. Едва успев восстановить дыхание, голландец либо поднимался с кровати и сам немедленно покидал номер, либо безликим, ровным тоном просил самого Серхио одеться и уйти к себе. Он был холоден и отстранен, словно между ними ничего только что не произошло.
В какие то моменты Серхио, лежа в одиночестве в своей холодной постели, начинал думать, что Максу просто отвратительно спать с мужчиной. Перес убеждал себя в том, что для голландца это была лишь чудовищная, стыдная необходимость, физиологическая потребность, которую тот глушил алкоголем или просто чистым адреналином. Он искренне верил, что Макс испытывает подсознательную брезгливость к их связи, и именно поэтому стремится избавиться от него сразу же после того, как достигнет разрядки.

Вопреки этим мыслям, Ферстаппен продолжал звать его снова и снова. Он звал его после каждой выматывающей гонки, когда радость победы или злость от неудачи требовали выхода. Постепенно это переросло в регулярный, неотвратимый ритуал. Макс стал вызывать его даже тогда, когда у них не было гоночных уик эндов, во время коротких перерывов между этапами. Каждое воскресенье превратилось для Чеко в священный, болезненный день, когда они с Максом становились единым целым в постели. Серхио жил от воскресенья до воскресенья, прощая голландцу всю его грубость и отстраненность ради этих редких мгновений близости.

Так продолжались недели, складываясь в единый, непрерывный поток скрытой от посторонних глаз боли и суррогатного счастья. Настал очередной воскресный день.
Серхио находился в своем гостиничном номер с самого утра. День медленно клонился к вечеру, за окном сгущались сиреневые сумерки, а мексиканец всё так же сидел на краю кровати, не выпуская из рук телефон. Он ждал привычного звонка или хотя бы короткого текстового сообщения от Макса, в котором тот укажет время и номер комнаты. Часы на тумбочке показывали семь вечера, затем восемь, девять, но экран смартфона оставался темным и немым.

Внутренняя тревога начала медленно, но неумолимо сжимать горло Серхио колючими тисками. Он пытался находить оправдания любимому человеку, убеждая себя в том, что у Макса затянулось совещание с инженерами команды или что он занят важными звонками с руководством. Наряду с этим время неумолимо текло вперед, а тишина в комнате становилась все более угнетающей и тяжелой. Серхио ходил из угла в угол, его руки дрожали, а сердце стучало в груди с частыми, болезненными сбоями.

К десяти часам вечера терпение Переса окончательно исчерпалось. Страх, неопределенность и всепоглощающая жажда увидеть Макса победили остатки разума. Серхио решил больше не ждать письменного разрешения. Он аккуратно приоткрыл дверь своего номера, выскочил в коридор и направился к лестничному пролету.

Чтобы не привлекать внимания постояльцев и персонала отеля, Чеко отказался от использования лифта. Он спускался по темной бетонной лестнице, ведущей на этаж Ферстаппена, перешагивая через ступеньки и стараясь двигаться максимально бесшумно. Его сердце билось где-то в самом горле, а в голове крутились тысячи тревожных мыслей, ведь он совершенно не знал, что скажет Максу при встрече и не разозлится ли голландец на такую самоуправную дерзость.

Когда Серхио уже подходил к тяжелой металлической двери, выходящей в коридор этажа Макса, громкий и резкий звук заставил его мгновенно замереть на месте. Это был знакомый электронный сигнал прибывающего лифта.

Серхио с испугом и паникой прижался к стене лестничной площадки. Его охватил дикий, суеверный страх, что кто то из сотрудников команды или журналистов может увидеть его здесь в столь поздний час и заподозрить неладное. Он затаил дыхание, боясь даже вздохнуть, и аккуратно прильнул к узкому стеклянному окошку в тяжелой двери, пытаясь разглядеть происходящее в коридоре.

То, что он увидел в следующую секунду, навсегда разрушило его мир, выбив почву из под ног с такой страшной силой, что Серхио едва не потерял сознание.
Двери лифта плавно разъехались в стороны, и из кабины вышел Макс. Он был не один, рядом с ним шла молодая, невероятно красивая девушка с длинными темными волосами и стройной фигурой. На ней было эффектное вечернее платье, а на губах играла смущенная, кокетливая улыбка. Макс нежно и властно обнимал ее за талию, притягивая к себе невероятно близко. Они смеялись, о чем-то шепотом переговаривались, и в поведении голландца не было ни капли той привычной суровости или усталости, которую Серхио видел каждый день.

Прямо посередине коридора, не доходя нескольких метров до двери своего номера, Макс остановился. Он привлекая девушку к себе за талию, наклонился и поцеловал ее. Это был страстный, длинный, откровенный поцелуй мужчины, который безумно хочет женщину. Макс целовал ее жадно и глубоко, его ладонь скользила по ее открытой спине, а девушка тихо вздыхала, отвечая на его ласки и обвивая своими тонкими руками его шею.

Затем Ферстаппен, не прерывая поцелуя, достал из кармана ключ карту, приложил её к замку, и они вместе прошмыгнули в номер, после чего тяжелая дверь с тихим, окончательным щелчком затворилась.

Земля под ногами Серхио буквально ушла в бездонную пропасть. Его колени подогнулись сами собой, и он бессильно сполз по холодной бетонной стене лестничной площадки, больно ударившись о твердые ступени. В его ушах оглушительно зазвенело, а перед глазами все поплыло густым, темным туманом.

Вот почему Макс не написал ему сегодня, не искал встречи и не звал его к себе. Серхио был ему абсолютно не нужен.

Память Серхио с жестокой отчетливостью воскресила те слова, которые Макс произнес, он предупреждал его, что между ними нет никаких обязательств, что они оба имеют полное право спать с кем угодно и когда угодно,  был честен с ним с самого первого момента. Где-то в самых глубоких, темных уголках своей измученной души Чеко все эти недели свято хранил крошечную, наивную крупицу надежды. Он исступленно верил, что их безумная страсть станет для Макса чем-то особенным. Он надеялся, что голландцу будет достаточно его одного, что Серхио сможет дарить ему всё необходимое, и Максу просто не захочется искать кого-то другого.

Теперь эта крошечная надежда с треском разбилась вдребезги, осыпавшись мелкими острыми осколками прямо в его кровоточащее сердце. Весь тот яркий, живой огонь, который горел в глазах Серхио каждый раз при взгляде на любимого человека, погас в одно мгновение, оставив после себя лишь горстку холодного, черного пепла.

Серхио сидел на грязно серой бетонной ступеньке, абсолютно не чувствуя холода, проникающего сквозь тонкую ткань его брюк. Его ноги полностью отказались слушаться, они стали ватными и чужими. Мексиканец обхватил голову руками, уткнувшись лицом в колени, но даже это не могло защитить его от страшных картин, которые рисовало изощренное воображение.

Он сидел там, всего в нескольких метрах от номера Макса, и в мельчайших деталях представлял себе то, что происходило прямо сейчас за той закрытой дверью. Он знал, как Макс умеет требовать и брать то, что хочет. Серхио с животной, терзающей душу ясностью понимал, что прямо сейчас голландец ласкает эту женщину, целует её гладкую кожу, шепчет ей слова страсти и доводит её до безумного экстаза. Макс отдавал ей всю ту нежность и пыл, которых Серхио так тщетно добивался неделями.

Мексиканец просидел на этой холодной лестнице всю ночь. Время потеряло для него всякий смысл, превратившись в бесконечную, пыточную ленту из тиканья секунд и глухой боли в груди. Несколько раз он порывался встать и уйти к себе, но тело не подчинялось приказам разума. Он был словно прикован к этим ступеням жестоким мазохистским желанием допить эту чашу яда до самого дна.

Серхио втайне надеялся, что эта встреча окажется лишь коротким интрижкой на пару часов. Он убеждал себя в том, что девушка уйдет через час или два, точно так же, как Макс всегда заставлял уходить его самого. Часы неумолимо отсчитывали время, а девушка все не выходила из номера. Она осталась там на всю ночь, сладко спя в объятиях Ферстаппена.

Лишь в семь часов утра, когда за узким окном лестничного пролета замаячил бледный, рассветный свет, Серхио услышал тихий щелчок открывающегося замка.

Чеко встрепенулся, снова прильнув к окошку в металлической двери. Его глаза были красными от бессонной ночи, а губы пересохли и потрескались.

Девушка вышла из номера на цыпочках, счастливая и посвежевшая, держа в руках свои туфли. Следом за ней на пороге появился Макс. На нем были лишь свободные домашние штаны, и голландец выглядел расслабленным и полностью удовлетворенным.

Девушка обернулась, встала на носочки и на прощание поцеловала Макса в губы. Серхио увидел то, что окончательно добило его и разорвало его душу на куски.

Макс не просто позволил ей поцеловать себя. Он ответил на этот поцелуй, обнял девушку за плечи и ответил ей с такой невероятной, глубокой нежностью, с такой трепетной лаской, какую Серхио не видел у него никогда в жизни. Голландец провел ладонью по ее волосам, улыбнулся ей теплой, мягкой улыбкой и тихим голосом пожелал хорошего дня.

Он никогда в жизни не целовал Серхио так. В его поцелуях с Чеко всегда присутствовали лишь жесткость, грубость и животный голод. Макс никогда не улыбался ему так светло, никогда не касался его с такой заботой.

В этот момент Серхио осознал самую страшную и жестокую правду своей жизни. Дело было вовсе не в том, что Макс не умеет быть нежным или не знает, как проявлять чувства. Дело было в том, что Серхио был для него мужчиной, стыдным развлечением, бесправным инструментом для сброса физического напряжения. Эта женщина была для него настоящей, живой и ценной, и именно ей он готов был отдавать нежность, пока Серхио доставались лишь холод и жесткие толчки в темноте.

Больше не в силах выносить это зрелище, Серхио отпрянул от двери. Он развернулся и медленно побрел вверх по лестнице к своему номеру.
Каждый шаг давался мексиканцу с чудовищным трудом, словно к его ногам привязали тяжелые чугунные гири. Все его тело затекло от многочасового сидения на бетоне, но физическая боль была ничтожно мала по сравнению с той звенящей, мертвой пустотой, которая выжгла все внутри его грудной клетки.

Серхио невероятно сильно хотел заплакать. Он мечтал пролить хоть одну слезу, надеясь, что вместе со слезами из него выйдет хотя бы капля той разъедающей отравы, которая отравляла его кровь. Его слезные железы будто высохли, а эго и гордость оказались замурованы под толстым слоем ледяного шока.

Дойдя до своего номера, Серхио на автомате зашел внутрь и закрыл дверь. Он не стал зажигать свет, или снимать одежду. Чеко просто подошел к кровати и опустился на измятое покрывало.

Он сел на краю матраса и уставился пустыми, немигающими глазами на темное дерево входной двери. В его голове не было абсолютно никаких мыслей. Он не проклинал Макса, не винил ту девушку, не ругал судьбу. Серхио сидел неподвижно, словно настоящий мертвец, из которого выкачали всю жизнь и чувства. Его взгляд был абсолютно стеклянным и остекленевшим.
Сколько именно часов он просидел в этой полной, угнетающей тишине, Серхио не знал и не понимал. Время потеряло свою линейность. За окном всходило солнце, заливая комнату ярким дневным светом, затем небесное светило проделало свой долгий путь по небосводу, и за стеклом начали сгущаться темные, багрово-золотые краски заката. Серхио всё так же сидел в одной позе, не шевелясь и едва дыша, погруженный в глубокий трансовый анабиоз собственного горя.

Из этого тяжелого, близкого к смерти состояния его вывел лишь громкий, резкий и настойчивый звонок телефона, лежавшего на тумбочке.
Звук разрывал тишину комнаты с оглушительной силой. Серхио медленно вздрогнул, словно очнувшись от многочасового гипнотического сна. Вспышка осознания постепенно вернула его в реальный мир. Серхио посмотрел на часы и буквально лишился дара речи. За окном уже догорал закат, наступал вечер.

Сегодня они должны были всей командой улететь на частном самолете в другую страну ради следующего гоночного этапа.
Дрожащей рукой Серхио дотянулся до телефона и нажал на кнопку ответа. Из динамика моментально раздался громкий, разъяренный и сорванный на крик голос одного из главных менеджеров команды.

- Серхио! Где тебя носит?! - орал менеджер так сильно, что звук вибрировал в ушах Переса. - Ты с ума сошел?! Мы уже полчаса ждем тебя перед отелем! Автобус в аэропорт должен был уехать двадцать минут назад! Чартерный рейс задерживают из-за тебя! Ты проспал?! Живо спускайся вниз!

Слова менеджера долетали до сознания Серхио словно сквозь толстый слой воды. Наряду с этим они окончательно сорвали пелену с его разума, заставив инстинкт самосохранения закрутиться с новой силой.

- Простите, я сейчас спущусь, - проговорил Серхио тихо и абсолютно сухим, лишенным каких-либо эмоций голосом.
Он отключил связь и встал с кровати. В этот момент в его сознании будто щелкнул какой-то важный переключатель.

Серхио в невероятной спешке начал собирать свои чемоданы. Механически кидал вещи в сумки, сгребал с тумбочки документы, часы, зарядные устройства. Его движения были быстрыми, точными и лишенными прежней суетливости.

Застегнув молнию на последней сумке, Серхио перед самым выходом на секунду остановился возле зеркала в прихожей, чтобы захватить свой паспорт. В полумраке он случайно встретился взглядом с собственным отражением.
Из зеркала на него смотрел абсолютно чужой человек. В его некогда теплых, глубоких карих глазах больше не было ни капли той слепой, рабской любви, которая отравляла его существование. Та яркая искра обожания, с которой он всегда смотрел на Макса, погасла. На её месте осталась лишь холодная, ясная и трезвая пустота.

Перес подхватил свои чемоданы, выскочил из номера и шагнул к лифту, навстречу новой реальности, где он больше никогда не позволит сделать из себя слепую, покорную жертву.