#ненавистьлюбовь | виолетта малышенко

Она всегда была рядом. И я всегда хотела, чтобы она была моей.
Я помнила ее столько же, сколько и себя. Маленькая, кудрявая, смелая, истошно вопящая и с вечными синяками на коленках. С зелеными глазами и аккуратным носиком.

Виктория Сергеева была моей главной проблемой с самого детства.

Все началось с того, что я решила на ней жениться, а она не хотела со мной даже играть — общество других девчонок нравилось ей куда больше.

Это здорово бесило.
И чтобы привлечь ее внимание, я шла на многое.

Воровала ее игрушки, кидалась песком, ставила подножки, придумывала обидные прозвища. Даже задирала ей юбку — было дело. От отца, правда, потом влетело, и юбку пришлось оставить в покое.
А когда один тип во дворе решил задрать юбки Викуше и ее подружке, я так отходила его песочной лопаткой, что от отца мне потом снова досталось.

Но сколько бы я ни пыталась заставить ее обратить на меня внимание, ничего не получалось. Выходить за меня замуж Сергеева точно не собиралась.
И видела во мне какую-то идиотку.
А это здорово обижало.
Я ведь, черт побери, старалась!

Чем больше она отталкивала меня, тем больше я хотела быть с ней рядом. Была бы моя воля — велела бы ей общаться только со мной.
И поселила бы ее в своей комнате, уступив кровать.

— Пусть Викуша переедет к нам, — попросила я однажды мать.
— Зачем? — задала она логичный вопрос.
— Чтобы всегда была рядом со мной. Как ты рядом с папой, — просто ответила я.

Мать тогда только смеялась и называла меня «маленькой собственницей», а я не понимала, в чем дело, и злилась.

Однажды во время сончаса в детском саду Викуша захотела, чтобы ее поцеловал какой-то пацан.
Помню, я успела оттолкнуть его и подставила ногу — так, что Сергеева поцеловала пятку. Она так орала, что я едва не покатилась по полу от смеха.
Но в итоге она отомстила. Засунула за унитаз мою шапку.
А я не смогла промолчать.

Что бы я ни делала, она всегда давала отпор. И это мне тоже всегда нравилось в Викуше.

Она не хныкала, не жаловалась и не ныла. Просто отвечала мне тем же. Могла обозвать, ударить, придумать пакость. А я радовалась — теперь Сергеева не забывала обо мне.
Я была уверена — такое общение ей нравится не меньше, чем мне.

Наше соперничество стало делом чести. Мы не оставляли друг друга в покое даже на день. Однако иногда все-таки заключали негласное перемирие — вместе играли, смотрели мультики, порой даже вместе засыпали на одной кровати, что умиляло взрослых.
Мы стали заклятыми друзьями.

И я здорово ревновала ее ко всем.

Когда у нас был выпускной в подготовительной группе, воспитательница предложила Викуше выбрать партнера для парного танца: или меня, или другого пацана. «Малышенко тупая, с ней танцевать не буду!» — заявила она и стала улыбаться другому.
Меня это так задело, что я в итоге поставила ей подножку. Неудачно.
Весь выпускной Сергеева просидела на стульчике, глядя на меня с ненавистью.

А что я?
Я только язык ей в ответ показывала.
Не надо было отказываться!

После детского сада мы попали в одну школу и в один класс. К моему восторгу нас даже посадили вместе.
И я была так рада, что не могла оставить Викушу в покое.

Сейчас я понимаю, что вела себя как последняя кретинка, но я действительно не могла перестать приставать к Сергеевой.
Это было не развлечением, как кто-то может подумать, а моим способом доказать ей свои чувства.
Она должна была думать обо мне столько же, сколько думала о ней я.
И потому не давала ей проходу.

Она должна была быть моей. Но почему-то очень плохо понимала это.
А мне просто не хватало мозгов, чтобы нормально ей все объяснить.
Да и какой смысл был объяснять?

Викуша называла меня Клоуншей, а я ее — Пипеткой. Только мое прозвище не прижилось, а ее — вполне.
Из-за этого она ужасно злилась, а я радовалась. Радовалась каждый раз, когда удавалось задеть ее и вызвать у нее эмоции.

Я не хотела быть для нее пустым местом. Я хотела стать для нее самым важным человеком в мире.

Даже писала для нее стихи.
Корявые, без ритма и рифмы, но именно в них — и только в них — я могла выразить свои чувства.

Однажды из-за меня Викуша порезала руку. Кажется, мы не поделили конфеты. Наверное, нам было лет по тринадцать, мы подрались, как часто делали это прежде, и только тогда я впервые поняла, что она слабее меня. Зато у нее большие глаза и губы бантиком, на которые я, как идиотка, часто пялилась.

На руке у нее появилась кровь, и я чертовски испугалась, что обидела ее, сделала больно.
Я сама чуть не заплакала.
Наложила ей повязку, то и дело спрашивая, как она.
И впервые почувствовала, как быстрее бьется сердце, когда мои пальцы касаются ее нежной кожи.

Потом это стало привычным делом. Сергеева и учащенный пульс — синонимы.
Не могу реагировать на нее иначе.
Ее присутствие рядом всегда сводит с ума, кружит голову.
Заставляет думать только о ней.

И эти мысли не всегда приличны.
Вернее, почти всегда неприличны.

В тот раз она не выдала меня, и тогда-то я точно поняла, что люблю ее.

Говорят, что любовь — прекрасное чувство. Когда она приходит, радостно поет стая крылатых младенцев, взрываются идиотские фейерверки и в нос бьет острый запах ванили.

Но у меня было иначе.

Закинув руки за голову, я лежала на кровати, смотрела в окно, и в голове сама собой появилась простая мысль «Я ее люблю».

Я ее люблю.

С этими мыслями долгое время я просыпалась и засыпала. Я ее хотела.

Это проклятое чувство не отпускало меня. Я никому о нем не говорила.
Всё держала в себе. Боялась, что засмеют, осудят, выставят идиоткой.
В первую очередь — она.

На остальных мне было плевать, но мнение Викуши всегда было для меня важным.

Подросткам стыдно любить — до определенного возраста.
Стыдно признаваться в зависимости от кого-то.
Того, кто терпеть тебя не может.

Я молчала и делала то же, что и всегда, — обращала на себя ее внимание.

Единственным способом выразить свои чувства стали «валентинки», которые я тайно присылала Викуше на четырнадцатое февраля, меняя почерк.
А потом ошивалась рядом, подсушивая ее разговоры с подружками.

Она не догадывалась, что «валентинки» — от меня.
А я радовалась.

Помню, как от ее подружки Ленки я узнала о том, что ей нравится пацан, играющий на скрипке. Имя уже забыл, но вот фамилия до сих пор сохранилась в голове — Альтман.
Он был из тех, кого хвалят учителя, но сверстники не берут в команды по футболу или баскетболу на физре.
Худой, слабый, трусливый, со скрипкой наперевес — я не понимала, что Сергеева в нем нашла!
И разозлилась так сильно, что дома сломала табуретку об стену — с самоконтролем у меня в этом возрасте было очень плохо.

Я с трудом контролировала свои злость и ревность.

Затем я придумала план.
Решила пообщаться с Викушей от имени Альтмана — и для этого попросил взрослого двоюродного брата купить новую сим-карту.

«Ты нравишься мне так сильно, что я не могу себя контролировать», — написала я ей.

И это было правдой.
Я не могла себя контролировать из-за этой кудрявой девчонки.

Видела ее в короткой юбке — не могла отвести взгляда от ножек.
Смотрела на губы, и само собой выходило, что в голове появлялись картинки, в которых я целую ее.
А когда мы ездили всем классом в бассейн, так и вовсе с ума сходила, глядя на нее в купальнике.
Правда, когда кто-то из пацанов заявил, что у Сергеевой «фигурка ничего так», я, не сдержавшись, дала ему в морду.

Больше никто о ней такого не говорил.
По крайней мере при мне.

Приближался очередной День святого Валентина. И от имени Альтмана я написала Викуше кучу «валентинок». Даже пригласила ее на свидание, и она пришла!

Пришла, чем окончательно вывела меня из себя.

Викуша ожидала увидеть своего Альтмана, а увидела не только не его, но и меня с друзьями, ржущих как кони в яблоках.

Признаю, это был дурацкий поступок — заставить скрипача прийти вместе с нами и выставить все так, будто мы решили поиздеваться над Сергеевой. Но в средней школе я считала, что это хорошая месть за то, что Викуша выбрала не меня, а какого-то там Альтмана.

После этого случая Викуша впервые спалила меня на контрольной по химии, в результате чего я получила двойку. И не получила обещанный отцом новый крутой велик. А я в отместку закрыла ее в спортзале. Ушла домой, промаялась пару часов, думая, как эта идиотка там будет одна. И вернулась. Правда, опоздала — Викушу уже кто-то выпустил.

Я была так на нее зла, что даже стала сомневаться, любовь ли это.
Однако совместный Новый год многое для меня прояснил.

После того как я запустила в ее шкаф белую мышку, Викуша меня едва не прибила. Да еще и отец застукал за тем, как я надела себе на голову ее лифчик. Я уже думала, мне хана. Однако попустило. И глубоко ночью из квартиры Сергеевых мы сбежали в нашу квартиру. Сидели с ногами на моей кровати в полутемной комнате, слушали, как гремят салюты.

Викуша была красива.
Я любовалась ею, отпуская то и дело на автомате глупые и колкие шуточки. А сама думала о том, что хочу дотронуться до соблазнительной ямки у нее между ключицами. Или убрать с тонкой девичьей шеи длинные кудрявые волосы. Или лучше вообще запустить в них пальцы.

Когда в комнату заглянули родители, мы притворились спящими. А потом действительно заснули — бок о бок. Как в глубоком детстве.

Я чувствовала тепло ее тела и не могла унять бешеное сердцебиение.
А когда поняла, что она крепко спит, приподнялась и, не сдержавшись, поцеловала ее.

Нет, поцеловала — громко сказано.

Коснулась ее губ своими губами и замерла. Во-первых, не знала, что делать дальше. А во-вторых, боялась, что Викуша проснется и убьет меня.

Я отстранилась, разглядывая ее красивое лицо, и снова не сдержалась — дотронулась все-таки до ямки между ключицами.
Викуша зашевелилась, и я дико испугалась, что она не спит. Однако она просто перевернулась на бок. Тогда я снова легла — к ней лицом.
И сама не заметила, как заснула.

Я действительно очень ее любила.
Вместе с осознанием любви пришло понимание того, что я должна защищать Сергееву.

Она шумная и вредная, но все же такая слабая. А я с легкостью могу перекинуть ее через плечо. К тому же с подачи отца я пошла на бокс, а потом, став старше, стала заниматься смешанными боевыми искусствами.

Я пообещала себе, что никогда не оставлю ее в беде.
Всегда буду защищать, даже если она не будет любить меня в ответ. И я держала свое слово до последнего.

Придурки, которые пристали к ней зимним вечером после школы, урод на дискотеке, Серый...
Я всегда ее защищала.

Дискотека. Ее я не ждала. Танцы меня никогда не впечатляли, да и двигаться под музыку я не умела. Куда лучше у меня получалось боксировать.
Но Викуша хотела пойти, и я не могла оставить ее одну. Мало ли кто захочет к ней прицепиться?

В ночь перед этим дурацким событием Викуша мне снилась.
Нет, снилась она мне часто, но впервые сон был эротическим и таким горячим — с острыми ощущениями. Почти реальными.

Я шла босиком по горячему песку и увидела ее, лежащую на берегу. Волны накатывали на ее обнаженные ноги. Солнце играло в распущенных по плечам волосах.
На Викуше была лишь рубашка — моя белая рубашка с длинными рукавами, застегнутая наполовину. Она едва прикрывала бедра. И на ярком свету казалась полупрозрачной.
Я замерла, глядя на Викушу, не зная, что делать и говорить. Просто смотрела на нее, не понимая, что это сон.

«Иди ко мне», — игриво сказала Викуша, откидывая волосы на одно плечо. И я послушно опустилась на влажный песок рядом с ней. Несмело провела рукой по ее щеке, спустилась к шее и отдернула руку. Она рассмеялась и потянулась ко мне сама, чтобы поцеловать.

Не помню, как Викуша оказалась подо мной. Помню только, как я шептала ее имя и как о наши ноги ударялись теплые волны. Все, что происходило между нами, было вспышками. И я с трудом сдерживала вскрики, глядя в зеленые глаза.

Я повторяла ее имя до тех пор, пока не проснулась.
За окном все еще стояла глубокая ночь. Грудная клетка высоко и часто вздымалась. А нижняя губа была прокушена до крови.

Когда я стояла в душе, думать могла только об этой заразе Сергеевой.
Как только она умудрилась пробраться в мои сны?

С тех пор Викуша постоянно мне снилась. И чаще всего в этой проклятой белой рубашке, которая едва прикрывала ее тело.
Во сне я могла быть с ней — брать за руку, целовать в висок, зарываться носом в непослушные волосы.
Но реальность была жестокой. Реальная Викуша не знала, что так нравится мне.

Во-первых, я не собиралась ей ничего говорить. Знала, чем это обернется для меня. Моя любовь — моя слабость.
А свои слабости я всегда предпочитала держать только при себе.
Во-вторых, Сергееву вообще не интересовали отношения. То ли после Альтмана интерес к отношениям у нее как отрезало, то ли она все еще оставалась маленькой девчонкой, которая тащилась от «Линейки» и скупала комиксы.

В любом случае ее это все не слишком-то интересовало.
А меня она вообще воспринимала как бесполое нечто, которое всегда находится рядом с ней, задирая и веселя ее. Как же это злило!

Да меня едва не разорвало от злости, когда на следующий день после того сна я встретила Сергееву, а она беспокоилась только о том, как пройдет дискотека и пригласит ли ее кто-нибудь танцевать.
Я лишь зубами скрипела, наблюдая, как они с Ленкой красятся и мучают волосы, собираясь на дискотеку.

Во сне я целовала эту дуру и шептала как ненормальная ее имя.
А в реале она сидит рядом и не обращает на меня внимания.
Все, что ее заботит, — какой помадой намазать губки.

Помню, тогда я чуть не сказала, что без помады ей лучше, но сдержалась.

Все равно ее первый танец был моим.

Я специально пошла с ними, мрачно думая, что придется разбить табло тому, кто пригласит Сергееву.

Однако никто не спешил ее приглашать. Сначала я злорадствовала, но, заметив, какими печальными стали Викушины глаза, не сдержалась — пригласила ее.
Для меня это был настоящий подвиг!

Я искренне считала, что танцы — мероприятие для обделенных умственными способностями дегенератов. Да и танцевать не умела.
Но стоило мне положить руки на ее талию, как я забыла обо всем на свете.

Несла какую-то чушь, пыталась выглядеть крутой. Налетела на быка из десятого класса. Подралась с ним, чтобы не казаться в глазах Сергеевой, да и всех остальных, слабачкой.
Нас вовремя разняли, но врезала я ему пару раз знатно!

Правда, через несколько дней десятиклассник подкараулил меня с друзьями, и все бы кончилось плохо, но меня выручили парни из взрослой дворовой компании.

А потом мы с Сергеевой танцевали под снегом.

Если бы сейчас кто-нибудь предложил мне танцевать в пуховике в заснеженном парке, я бы послала его. Но тогда это казалось чем-то невероятным. Я, Викуша, снежинки на ее длинных ресницах.

Она сказала, что поцелует меня.
И эти слова застали меня врасплох.

Я решила, что, если она поцелует меня сейчас, я скажу ей все.
Прямо там, под снегом.
Расскажу, что люблю ее.
Что хочу встречаться с ней. Что она лучше любой другой девчонки.

Естественно, этого не случилось. Сергеева решила запихать мне в рот снег. И я думала, что прикончу эту засранку.

В эту ночь Викуша снова мне снилась — сидела у меня на коленях, обнимала и шептала что-то.
А что, я так и не разобрала.