The Heir

Ночь уже опустилась на Королевскую Гавань. В залах Красной Крепости царила тишина, только факелы у коридоров потрескивали, отбрасывая тени на каменные стены. За окнами было темно, и даже городские огни казались далёкими и сонными.

Дэйрина, босиком и в лёгком тёмном халате поверх рубашки, шла по коридору. Каждый её шаг отдавался в камне почти бесшумно, будто она скользила. Рана на плече больше не болела, но слабость ещё оставалась в теле — и всё же это её не останавливало. Был только один путь — к его дверям.

Она подошла к знакомой тёмной двери, где золотая ручка отливала в свете факела. Постояла секунду. Не постучала. Просто открыла.

В комнате было почти темно — лишь один огонь в камине освещал пространство. У окна, в тени, на широком кресле сидел Эймонд. Его серебряные волосы блестели в полумраке, а взгляд был устремлён в чёрное ночное небо.

Он не удивился, когда увидел её. Лишь чуть приподнял голову.

— Ты пришла, — сказал он тихо.

Дэйрина кивнула, медленно прикрыв за собой дверь.

— Я не могла заснуть, — ответила она, и её голос был чуть хриплым от усталости.

Эймонд слегка улыбнулся краем губ и протянул руку. Она подошла ближе, встала перед ним. Несколько секунд — тишина, напряжённая, но мягкая.

Дэйрина подошла медленно, с лёгкой улыбкой на устах, и, не говоря ни слова, опустилась к нему на колени, устроившись удобно. Эймонд не шелохнулся, лишь крепче обнял её за талию, вглядываясь в её лицо.

— Я знал, что ты придёшь, — ответил он, чуть хрипло, голосом, в котором было всё: и усталость, и нежность, и та странная боль, которая появляется только тогда, когда долго ждёшь кого-то, кого любишь.

Он наклонился вперёд и поцеловал её — мягко, не торопясь. Дэйрина ответила, чувствуя, как внутри всё замирает и греется. Не от страсти даже, а от чего-то большего. От дома, который наконец-то был найден — в нём.

Они отстранились на секунду, и она, прижимаясь её лбом к его, прошептала:

— Мне казалось, я никогда уже не увижу тебя. Слишком много всего было. И кровь. И смерть. А я просто... хотела быть здесь. Рядом с тобой.

Эймонд провёл рукой по её спине — медленно, вдумчиво, как будто запоминал.

— Я хотел найти тебя каждый день. Даже когда говорил себе, что это бессмысленно. Даже когда весь мир говорил мне — забудь.

Она усмехнулась чуть-чуть, устало, но искренне.

— Слишком упрямые мы с тобой.

— Слишком, — согласился он. — Но, наверное, именно это нас и спасло.

Они сидели в его покоях, окружённые полумраком, только мягкий свет от камина играл отблесками на их лицах. Эймонд держал Дэйрину за руку, его пальцы крепко обвивали её запястье, словно он боялся снова потерять её.

— Что было... после того, как мы расстались? — спросил он негромко, глядя прямо ей в глаза.

Дэйрина на мгновение опустила взгляд. Казалось, слова застряли в горле. Она глубоко вдохнула.

Голос её был сух, почти ровен. Но это было то ровное, за которым — бездна.

— Мы сели на корабль. Он был зол. Даже не пытался это скрыть. Он ударил меня прямо на палубе, когда я что-то сказала не так. А потом... он бросил мой меч в воду. Меч, Эймонд. Как будто вместе с ним бросал всю злость — но нет. Она осталась.

Она подняла на него глаза. Губы дрожали, но взгляд был твёрдый.

— В Речных землях каждый день был как ад. Он... бил меня. Почти каждый день. Иногда — просто из тишины. Иногда — за взгляд. Иногда — просто так, будто ему нужно было что-то сломать.

Эймонд молчал. Вся его поза напряглась, но он не прерывал.

— После свадьбы... — её голос сорвался, но она сделала вдох. — Он начал насиловать меня. Всерьёз. Без притворства, без слов, без масок. Это стало нормой. Я пыталась... Я пыталась сопротивляться в первые разы. Потом... просто лежала.

Тишина повисла. Только звук пламени, медленный и страшный, сопровождал её слова.

— Я не могла сбежать. Они бы поймали меня. Или убили. Или, хуже... вернули обратно.

Она замолчала. Глаза были сухими, но руки дрожали.

Эймонд ничего не сказал.

— После одной драки... — начала Дэйрина, голос дрожал, но она сдерживала слёзы. — Я не знаю, как это получилось, но я ударила его так, что он потерял сознание. Не мог даже подняться. Тогда я сбежала.

Она на мгновение закрыла глаза, будто возвращаясь в те моменты.

— В ту ночь в Риверане был хаос — Дорн напал, город готовился к осаде. Вся эта суматоха дала мне шанс уйти, уйти далеко — к морю. Но меня поймали, когда корабли Дорна возвращались.

Её взгляд потемнел.

— Меня посадили в темницу в Дорне. Там я встретила Рейну — тоже пленницу. Мои братья — Эйгон, Джоффри, Визерис — они были тоже в Дорне, но не в темнице. Их держали отдельно, маленьких, в безопасности, вроде как. Я...не могла к ним попасть.

Голос стал тверже.

— Я не смогла рассказать Рейнире, — прошептала Дэйрина, опустив взгляд. — Про братьев... Про Эйгона, Джоффри, Визериса.

Она сжала пальцы на коленях.

— Я не знала, как. Просто... не смогла. Рейна сказала ей. Всё поняла. А я — нет. Я молчала.

Эймонд сидел напротив, не прерывая её, только внимательно слушая.

— Потом... мы встретили пиратов. Они были... удивительно добрыми. Настоящими людьми. Они хотели тоже сбежать, и помогли нам.

Дэйрина на мгновение прикрыла глаза, будто вспоминая:

— Мы бежали. Из темницы. Это было тяжело, но мы вырвались. Прошли много. Почти две  недели по пустыням Солнечного Дорна. Без воды. Без еды. Просто шли. Я не знала, выдержим ли.

Она посмотрела на него и едва заметно улыбнулась:

— Мы встретили пару людей, которые нам помогли. Кто-то дал воды. Кто-то хлеб. Не спрашивали ни имён, ни целей. Просто помогали.

— А потом... мы украли лошадей. — в её голосе проскользнуло нечто тёплое, почти смешливое. — Я до сих пор не верю, что решилась на это. Мы с Рейной просто... взяли их и поехали. И добрались. Мы добрались домой.

Наступила тишина. Только в полумраке комнаты слышалось её чуть сбивчивое дыхание.

Не к чему говорить Эймонду о Кэлии и Лэйни.

Только в окне слабо горел фонарь на башне, да где-то вдалеке еле слышно ударяли волны.

Эймонд долго молчал. Он смотрел на неё — усталую, измученную, с глазами, в которых было больше, чем боль. Там была сила. Та, которую он так боялся потерять.

Он провёл пальцами по её щеке. Осторожно, почти боясь сломать.
— Ты здесь. Это всё, что важно, — тихо сказал он.
Голос был хриплым, но не из-за злости — из-за чего-то другого. Глубже.

Он наклонился и поцеловал её в висок. Потом в щёку.
— Я клянусь... больше никто не причинит тебе вреда, — прошептал он, обнимая крепче.

Дэйрина чувствовала, как его пальцы дрожали. Незаметно, едва ощутимо.
Он — тот, кого называли чудовищем, кто мог без слов заставить отступить даже дракона, — сейчас держал её так, как будто она была последним светом в его жизни.

— Знаешь, — сказал он чуть позже, уже уткнувшись лбом в её лоб, — иногда я забываю, как быть человеком. Но с тобой... всё становится проще. Ты делаешь меня другим.

Он снова коснулся её губ. Медленно. Осторожно. Не как завоеватель. Как тот, кто бережёт.

И в эти минуты, в полутени его покоев, Дэйрина поняла — он действительно другой. Всё, что видели остальные — лишь маска. Защита. Броня.
А вот он — настоящий — был сейчас рядом.
Молчаливый. Тёплый. Её.

Она всё ещё сидела на его коленях, прижавшись к нему, когда вдруг отстранилась немного. Молча. Медленно подняла руку к его лицу.

Он замер, но не отстранился.

Дэйрина взглянула ему в глаза. Один — всё такой же проницательный, лиловый, как у всех Таргариенов. А другой был скрыт под чёрной повязкой.

— Можно? — спросила она почти шёпотом.

Он кивнул. Медленно. Без напряжения.

Она сняла повязку. Под ней — гладкая, белая шрамированная кожа и сияющий сапфир, вделанный в пустую глазницу. Он холодно сверкал в свете свечей, отражая танец огня, будто был живым.

Она не отвела взгляда. Не испугалась. Не вздрогнула.

— Не смей больше надевать её, — сказала она твёрдо. Голос чуть дрогнул, но не из страха.
— Когда ты со мной. Вот так. Настоящий.

Он смотрел на неё молча. Ни один мускул не дёрнулся на его лице. Только пальцы чуть крепче сжали её талию.

— Ты... — начал он, и голос у него снова был глухим, хриплым, — почему этого не боишься?

— Это ты, Эймонд. Сапфир или нет — ты. И я хочу видеть всё. Даже то, что ты прячешь.
Она провела пальцем по его щеке, по краю шрама.
— Ты не чудовище. Ты мой.

На секунду в его глазах мелькнула боль — не та, что физическая. Настоящая, хрупкая, человеческая.

Он обнял её снова. Но иначе. Не просто, чтобы прижать ближе. А чтобы спрятать от мира.
И сам спрятаться в ней.

Он медленно потянулся к краю её рубашки, глядя ей в глаза — будто спрашивая без слов. Дэйрина не отводила взгляда. Она позволила. Доверила.

Ткань легко соскользнула с её плеч. Под светом луны, проникшим через шторы, проступили следы. Шрамы — свежие и застарелые. Свидетельства боли, выживания, силы. Он смотрел на них молча. Не с жалостью — с уважением.

Потом его взгляд задержался на её плече, где ещё недавно была свежая рана. Он провёл пальцами чуть ниже — осторожно, едва касаясь, будто боялся сделать больно. Уголки его губ чуть приподнялись.

— Ещё один, — прошептал он. — Видно, что истинная королева.

Он поцеловал это плечо — не с вожделением, а с благоговением. Как будто клялся охранять её, несмотря ни на что.

Она не сказала ни слова. Но её дыхание сбилось, и взгляд стал влажным — не от боли, от чего-то большего. От того, что его слова попали точно в сердце.

Он держал её близко, почти благоговейно, как будто боялся, что она снова исчезнет. Его пальцы медленно скользили по её спине — не чтобы вызвать дрожь, а чтобы запомнить. Как будто по шву старой раны, которую он хотел бы исцелить, если бы мог.

Её дыхание стало чуть прерывистым, но она не отстранилась. Она позволила ему быть рядом. Не как воину. Не как врагу. Как тому, кто остался, когда все ушли.

Он провёл ладонью по её щеке, убирая прядь светлых волос.

— Ты здесь, — прошептал он, не совсем ей, не совсем себе. — Наконец-то.

Она подняла взгляд. Их лбы соприкоснулись. Молча.

Он не спросил, кто оставил эти следы. Он знал. Но то, как она стояла перед ним, сломанная и целая одновременно — это было выше слов.

Когда он снова притянул её ближе, то уже не сдерживал себя. Это не было страстью в спешке. Это была потребность чувствовать её здесь, с ним, живой. Его пальцы сплелись с её, и она сжала их в ответ.

Так прошла тишина между ними. Без вопросов. Без масок. Лишь два человека, нашедшие друг друга в том месте, где всё остальное уже не важно.

Он притянул её ближе, сильнее. Ласково, но сдержанно. Его губы коснулись её шеи, ключицы, как будто он просил прощения у каждой отметины, каждого следа боли на её теле. Он не спешил. Всё происходило медленно, тихо, будто время остановилось ради них двоих.

Дэйрина чувствовала — не просто прикосновения, а то, что за ними стояло. Он не смотрел на неё как на жертву. И не как на трофей. Он смотрел на неё как на равную. Как на ту, кого он давно искал и, наконец, нашёл.

— Я не позволю никому прикоснуться к тебе снова, — прошептал он ей в ухо, почти с угрозой миру. — Никому.

Она слабо улыбнулась, почти горько, но всё же с теплом.

— А мне? — прошептала она, едва слышно.

Он посмотрел в её глаза. Долго. Глубоко. А потом ответил только взглядом. Коснулся её губ. Осторожно. Почтительно. И всё внутри неё затрепетало — не от страсти, а от осознания, что впервые за долгое время она чувствует себя в безопасности. Настояще.

Он не торопил. Не толкал. Всё, что он делал — было мягким и тёплым. Его ладони прошлись по её бокам, по её спине, снова и снова, как будто он пытался согреть её изнутри.

Он целовал её — не как мужчина, берущий, а как человек, которому позволили быть рядом. Его пальцы медленно скользнули по её телу, словно запоминая каждую линию, каждую впадину. Он прижимал её к себе так, будто боялся снова потерять.

Рубашка соскользнула с её плеч окончательно. Он смотрел не на шрамы — он смотрел на неё, живую, упрямую, сильную. Его рука легла на её щёку, а губы снова встретились с её губами. Всё происходило почти беззвучно — не нужно было слов.

Она сама прижалась к нему, как будто искала в нём якорь, опору. И он стал этим якорем. Он провёл пальцами по её спине, медленно и нежно, и она дрогнула от его тепла. Они оба больше не притворялись. Ни в боли, ни в желании, ни в доверии.

Он уложил её аккуратно, бережно, будто боялся сломать. Его сапфировый глаз мерцал в тусклом свете, как напоминание о войнах, боли и потере, но здесь, рядом с ней, он был просто Эймондом — её

И она — его. Полностью.

Ночь окутала их, и только дыхание, сливающееся воедино, и биение двух сердец говорило, что здесь ещё живёт любовь. Настоящая, выстраданная, хрупкая... но сильнее всего.

***

За окнами Красной Крепости давно наступила ночь, а Рейнира всё сидела на низком кресле, облокотившись на стол, опершись лбом на переплетённые пальцы. Пламя свечи дрожало, отражаясь в её усталых глазах. Перед ней, молча, стоял Дэймон — руки скрещены на груди, взгляд пристально устремлён в лицо жены.

— Они всё ещё там, — прошептала Рейнира, голосом сухим, но дрожащим от сдержанных эмоций. — Мои дети... мои мальчики... Там, в Дорне.

Дэймон не ответил сразу. Он знал, что сейчас не время для утешительных слов. Он только подошёл ближе и сел рядом, коснувшись её плеча. Она не вздрогнула, но и не посмотрела на него. Просто продолжала:

—Эта песочная шлюха схватила моих детей, а я ничего не могу.

— Значит, мы их вернём, — сказал Дэймон, низко, почти рычанием. — Мы вернём их, Рейнира. Ты же знаешь, я...

— Ты не всесилен, Дэймон, — резко перебила она, впервые повернув к нему голову. В её взгляде не было злости, только страх и усталость. — Мы даже не знаем, где они. Мы не знаем, как они. Что, если... если...

Он не дал ей закончить. Положил ладонь на её щёку, заставив снова повернуться лицом к нему.

— Не говори этого. Не думай. Они живы. Я чувствую это. И ты чувствуешь. Мы заберём их. Из-под самой земли, если надо.

Она долго смотрела в его лицо. Этот человек, с которым она прошла огонь, кровь, измены и смерть... Он всегда казался ей несломленным. Бесстрашным. А теперь в его голосе звучала тревога — такая же, как в её.

— Это моя вина, — прошептала она, наконец. — Я оставила их. Я отправила их в Пентос. Я думала, там будет безопасно. Я...

— Ты поступила как мать, — тихо ответил Дэймон. — Ты хотела защитить их. Но теперь мы сделаем то, что должны были сделать с самого начала — мы заберём их домой.

Рейнира закрыла глаза и чуть кивнула.

— Домой, — повторила она одними губами.

***

Солнечное Копьё было тихим в этот час. Мягкий ветерок лениво гулял по каменным залам дворца, проникая в личные покои принцессы Серреллы. Тепло пышущего Дорна не спадало даже под вечер.

Серрелла сидела у длинного стола, на котором лежали несколько раскрытых писем и карты Вестероса. Её пальцы неспешно скользили по границе Простора и Западных земель. Рядом стоял Агнес, в расстёгнутом плаще, в руке бокал вина. Он с интересом наблюдал за тем, как его жена читает письмо из Волантиса.

— Если Браавос поддержал Рейниру, — заметила она, не глядя, — значит, у нас есть лишь одно преимущество: непредсказуемость.

— И заложники, — добавил Агнес, отхлёбывая вино. — Сыновья Рейниры — наша гарантия. Даже один из них — слишком ценная фигура.

— Визерис, Эйгон, Джоффри... — Серрелла тихо усмехнулась. — Маленькие дракончики без крыльев. И их мать до сих пор не знает, как близко они к смерти.

— Но ты же не убьёшь их? — лениво спросил Агнес.

— Нет  пока. Пока они полезны — живы. Когда перестанут быть рычагом... посмотрим. Мы не ищем смерти детей, мы ищем власть. Власть, которую Старомест, Простор и даже Королевская Гавань скоро почувствуют.

— И всё это, — он кивнул на карты, — началось с одного шепота.

— С одной ошибки, — поправила она. — Рейна не должна была брать их в Пентос. Пентос продаёт всё. Даже тайны.

Она встала и подошла к окну, глядя на кроваво-красное небо.

— Когда мы двинем армию, — продолжила она, — мы не просто пойдём на север. Мы войдём в самую суть их гордыни. Захватим то, что они считают неуязвимым. Мы станем тенью за их троном. И когда они обернутся — увидят только нас.

Агнес молчал. Он стоял у каменного проёма, глядя на закат над Солнечным Копьём. Его пальцы постукивали по кубку, а брови были сведены.

— Ты не думаешь, что мы зашли слишком далеко? — наконец произнёс он. — Это не просто королевские дети, Серрелла. Это кровь драконов. У Таргариенов есть то, чего нет у нас... Драконы.

Серрелла повернулась к нему резко, её янтарные глаза сверкнули в полумраке.

— А чем, по-твоему, они ещё могут хвастаться? — произнесла она ядовито. — Драконами? Крылатые чудовища, которые гниют в логове или отлетают в закат, когда им угодно?

Она подошла ближе, уверенно, как хищница.

— Мы — Дорн. Мы — пламя, которое не задушишь, не растопчешь, не затопчешь. Мы никогда не сгибались под властью Таргариенов. И не начнём теперь. У нас есть сила, которой они боятся — терпение и решимость. Мы не машем крыльями. Мы действуем.

Агнес хмуро посмотрел на неё.

— Но ты правда веришь, что мы можем перебить их драконов?

Серрелла усмехнулась.

— В один миг. Один залп из сотни скорпионов, и даже Вхагар рухнет с неба. Мы готовились годами. Пока они играли в свои коронации, мы выковывали сталь. Наш флот сильнее. Наши люди не боятся огня. Мы сожжём их миф о непобедимости. И когда всё кончится, на троне будут стоять не потомки Валирии... а наследие Дорна.

Она подошла ближе, почти вплотную, и прошептала, пристально глядя в глаза:

— А если ты ещё сомневаешься... иди в Королевскую Гавань и посмотри в глаза их матери. Она знает. Мы уже победили.

Серрелла стояла теперь у карты, расстеленной на широком деревянном столе. Её пальцы медленно скользили по границе Простора, потом — вверх, к речным землям.

— А когда всё закончится... Таэлия займёт своё место, — сказала она холодно, с тенью гордости в голосе.

Агнес вскинул бровь.

— Таэлия?

Серрелла кивнула, не глядя на него.

— Именно. Она уже готова. Ей не нужны уроки, не нужны лорды, чтобы подсказывать. Она родилась, чтобы держать власть.

Она обернулась к мужу и добавила, почти с усмешкой:

— В три года она убила коня. Камнем. Потому что тот посмотрел на неё не так.

Агнес побледнел.

— Она ведь... была всего ребёнком.

— Дети Дорна взрослеют быстро, — ответила Серрелла. — А такие, как Таэлия... они не дети. Она будет присутствовать на совете. Я позабочусь об этом. Им нужна жестокость, а не жалость. Им нужна кровь, а не песни. И она это даст.

Она снова повернулась к карте.

— Когда мы добьёмся власти, Таэлия станет тем, кого будут бояться даже те, кто сейчас называет себя драконами.

— Ты действительно всё ещё сомневаешься? — холодно произнесла Серрелла, глядя на мужа. — Таэлия не просто готова. Она рождена для власти. Она хладнокровна, решительна и преданна только своей крови.

Агнес молча взял кубок, не глядя на жену.

— Ты ведь помнишь тот случай с тем всадником из Торраса? — продолжила Серрелла. — Он позволил себе усомниться в её решении. Поднял руку. Что сделала Таэлия?

Агнес кивнул. Он помнил.

— Она вонзила ему копьё в горло, — сказала Серрелла с гордостью. — Не колеблясь. Не спрашивая позволения. И после этого ещё сказала, что тот не заслуживает похорон с честью, потому что он проявил слабость.

— Она была ещё тогда... всего пятнадцатилетняя, — пробормотал Агнес.

— А сейчас ей семнадцать. И она каждый день на тренировках с оружием, — сказала Серрелла. — Даже сейчас. Пока мы с тобой рассуждаем о будущем, она швыряет копьё в мешки с песком, представляя там головы Таргариенов. Она не просто дочь, Агнес. Она наш козырь.

Агнес наконец поднял на неё взгляд.

— А если она перегнёт?

— Тогда она станет королевой, — ответила Серрелла. — Потому что только жестокие выживают в этой войне.

За окнами солнце уже клонилось к закату, окрашивая каменные стены в алый свет.

— Таэлия — наше копьё, — тихо проговорила Серрелла, — а Наля... она, как бы ты ни хотел, — цветок в саду врага.

— Она ребёнок, — возразил Агнес. — Ей семь, она просто... добра.

Серрелла усмехнулась.
— Добра? Она читает валирийскую поэзию с сыном Рейниры. С Джоффри. Или с Визерисом, я уже не знаю. Они обмениваются письмами, как старые друзья. А мы тут говорим о войне.

—Наля — не глупая. Она просто не такая, как Таэлия. Она слушает сердце, а не кровь.

Серрелла медленно повернулась к нему.

— Вот именно. И именно такие погибают первыми. В то время как такие, как Таэлия, взбираются по головам и правят. Разве ты не видел, как она смотрела на тех лордов на последнем приёме? Одним взглядом заставила преклонить колено лорда Фарлора.

Агнес задумался.
— А если мы ошибаемся? Если Налея — наш шанс на примирение, на союз?

— А мы ищем союз? — её голос стал колючим. — Или мы уже встали на путь войны?

Агнес не ответил.

Серрелла прошла мимо него и посмотрела в окно.
— У нас две дочери, Агнес. Одна будет стоять у трона. А вторая... если продолжит дружить с Таргариенами — умрёт на их стороне. Вразуми её!