The Heir

Зал был тихим, только жар полуденного солнца пробивался сквозь витражи, оставляя красные и золотистые отблески на мозаичном полу. Серрела Мартел сидела на возвышении, вальяжно, будто ей принадлежал весь Дорн, склонив голову в одну сторону, играясь кольцом на пальце. Рядом, мрачнее обычного, стоял её муж — лорд Агнес. Его пальцы сжимали бокал вина, но даже вкус дорогого дорнийского напитка не мог скрыть раздражения на его лице.

Двери резко распахнулись. Вошёл капитан стражи, пыльный, потный, с каплями страха на висках.

— Ваши светлости, — он опустился на одно колено, — ...они исчезли.

— Кто? — лениво спросила Серрела, хотя знала ответ.

— Принцесса Дэйрина Таргариен и её сестра... Рейна. Они... сбежали. Сегодня ночью. Камера пуста, стражник у которого сегодня ночю была смена без сознания.

Агнес резко поставил бокал на стол — вино плеснулось на мрамор.

— Вы позволили Таргариенке сбежать. Она — залог нашей силы. Ты хоть представляешь, сколько усилий стоило её захватить?

Серрела медленно поднялась со своего места, её желтая мантия скользнула по ступеням, как змея. Лицо её было бесстрастным, голос — мягким, но ледяным:

— Это не бегство. Это вызов. Дочь дракона решила играть с огнём.

Она повернулась к капитану.

— Подними стражников. Пусть в Дорне не останется ни одной щели, где можно спрятаться от солнца. Обыскать каждый камень, каждую хижину. Найдите их. Живыми... или на грани жизни.

Капитан молча кивнул и исчез, словно испарился в жарком воздухе.

Агнес подошёл к жене, тихо спросив:

— Что будешь делать, когда они вернутся?

Серрела прищурилась, её губы едва заметно дрогнули.

— У них было два выбора — погибнуть в пустыне или вернуться к нам сломленными. Любой из вариантов меня устраивает.

***

Ночь пришла незаметно. Воздух в деревянной хижине всё ещё держал дневное тепло, но усталость сделала своё — они уснули, прямо на полу, прижавшись друг к другу спинами, как дети, потерявшиеся в пустыне.

Внезапно тишину разорвал глухой топот. Сначала далёкий, будто эхом сквозь пески... потом всё ближе. Лошади. Несколько. Быстро.

Глаза Дэйрины распахнулись. Она резко обернулась, почти не дыша. Рейна уже смотрела на неё, едва заметно трясясь. Они не сказали ни слова. Лишь глаза — полные страха, тревоги и одного вопроса: "Это за нами?"

Снаружи — лязг железа, грубые мужские голоса, говорящие на жёсткими речами. Факел. Один. Потом второй. Свет пролился через трещины в деревянных стенах, медленно полз по полу, словно змея.

Рейна сделала резкое движение — хотела отпрянуть, но Дэйрина сжала её руку. Стой.

Они затаили дыхание, сжавшись в угол, как звери, которых прижали к стене. Под деревянным полом что-то скрипнуло — шаг. Близко. Слишком близко.

Дверь дрогнула. Снаружи кто-то вёл лошадь, вслушивался. Потом — шаги отдалились. Или показалось?

Пот, смешанный с пылью, стекал по спинам. Они смотрели друг на друга, не дыша. Никто не пришёл. Пока.
Но они знали — это ненадолго.

Свет от факелов уже почти лизал щели, отделяющие их от врагов. Дэйрина сделала едва заметный кивок. Рейна поняла без слов. Они ползком двинулись к противоположной стороне — где между досками зияла тонкая, но проходимая трещина.

Сначала Дэйрина, вполоборота, стиснув зубы, чтобы не застонать — занозы впивались в кожу, дыхание рвалось. Потом — Рейна, прижав к груди край платья, чтобы не зацепиться. Они выскользнули, как тени, и, едва встав на ноги, бросились в тьму за домом.

Сердце било в ушах. Громче топота, громче голосов. Они шли по кругу, ступая по песку, стараясь не оставлять следов, и забирались в тень от каменистого склона. Там, затаившись за осыпью, они наблюдали.

Дарницы зашли в дом.
Рейна испуганно посмотрела на Дэйрину. Та прижала палец к губам.
Голоса затихли. Только стук подошв и скрип половиц внутри.

Тени от факелов вырвались наружу. Сквозь узкие щели они увидели, как дарнийцы вышли из дома и начали медленно, почти лениво, осматривать его снаружи.

— Обойти вокруг. Если они не внутри — может, где-то рядом, — раздался голос.
— Прячутся, как крысы. Сейчас найдем.

Они пошли по часовой стрелке — ровным шагом, вчетвером. Факелы рассеивали ночной мрак, бросая пляшущие отблески на песок и деревянные доски.

Дэйрина вжалась спиной в заднюю стену дома, чувствовала, как сквозь тонкую ткань ее кожа прилипает к дереву, словно сама природа пыталась втянуть её в укрытие. Рейна дрожала, прижавшись к ней, будто была частью её тени.

И они начали двигаться — шаг в шаг с дарнийцами, обходя дом с противоположной стороны. Каждый их поворот был отражением того, что делали воины. Если те шли вдоль южной стены — девушки ползли вдоль северной. Когда те свернули к восточной — они уже пересекли западную.

Дыхание Дэйрины сбивалось. Каждый раз, когда треск песка под их ногами казался громким — сердце замирало. Но дарнийцы ничего не слышали.

Из-за угла дома доносились голоса:

— Пошли уже. Сто процентов — драконьи суки уже сдохли в этом песке, даже если мне сейчас жарко до пекла.

— Ммм... может быть. Пески Дорна умеют забирать всё.

— Скажем, что не нашли. Пусть сами ищут, если хотят.

Послышался смех, лязг стремени, храп лошади. Дарнийцы, обходя дом по кругу, шли почти туда, где стояли сёстры, — шаги по песку всё ближе и ближе...

Дэйрина схватила Рейну за руку. Девушки, не проронив ни слова, начали медленно отступать, шаг за шагом, двигаясь по кругу — в противоположную сторону от патруля. Их дыхание срывалось, руки дрожали. Каждый их шаг сопровождался резким уколом страха — вот-вот один неверный звук, один взгляд — и всё.

Дарнийцы остановились у другой стены. Один ударил кулаком по доске:

—Ты прав. Здесь их нет. Только духота.

— Тогда уходим. Мы сделали всё, что могли.

Дэйрина и Рейна, всё ещё прижавшись к стене с другой стороны, затаили дыхание. Лошади всхрапнули, заскрипели кожаные ремни. Потом — тишина. Шаги, всё дальше, всё тише...

И вдруг — полная тишина. Только ветер по песку.

Только тогда они осмелились отступить чуть дальше от дома. Солнце стояло высоко, не было ни камня, ни кустика — только жара, сухость в горле и тяжесть на сердце.

— Они ушли, — прошептала Дэйрина, вытирая пот со лба.

Рейна, не говоря ни слова, просто кивнула. Обе знали — следующая ошибка может быть последней. Идти нужно быстро. Но куда?

Дэйрина и Рейна прижались к стене, затаив дыхание. Каждое движение казалось оглушительным — даже биение собственного сердца звучало словно раскат грома в пустыне.

Время остановилось. Казалось, что даже воздух перестал двигаться.

Дэйрина сжала руку Рейны сильнее, но та молчала — глазами лишь говорила: «Не двигайся».

Дэйрина едва внимательно следила за тем, как фигуры Дарнийцев растворяются в темноте. Отступающие солдаты оставляли после себя лишь слабое мерцание факелов, словно призрачные огоньки в ночи. Тишина заполнила пространство, и казалось, что весь мир затаил дыхание.

Она тихо коснулась руки Рейны, сжала её крепко — знак, что пора уходить. Рейна кивнула, и они, двигаясь беззвучно, направились в противоположную сторону, вдаль на север.

Вокруг простиралась лишь холодная ночь и бескрайняя пустота, но впереди горел слабый огонёк надежды. Шаг за шагом они удалялись от тюрьмы, от страха, от боли — к новой жизни, полной неизвестности.

Они шли тихо и осторожно, чувствуя, как ночь дарит долгожданное облегчение от палящего солнца. Температура упала, и хотя воздух всё ещё был тяжёлым и душным, в этом ночном покое скрывалась хоть капля спасения.

Тьма окутывала их словно мягкое покрывало, и даже самые мелкие звуки казались громче. Каждый шаг отдавался в сердце тревогой и надеждой одновременно — тишина ночи будто говорила им: сейчас главное — не ошибиться и дойти до света.

Дэйрина крепко держала сестру за запястье, будто боялась, что та исчезнет в этой вязкой темноте. Шаг за шагом они продвигались вперёд, по каменистой, местами рыхлой почве, где песок уже начинал менять свой цвет от серого к почти чернильному под ночным небом.

— Думаешь, они не вернутся? — прошептала Рейна, еле переводя дыхание.

— Если и вернутся, нас тут уже не будет, — ответила Дэйрина. В её голосе звучала уверенность, за которой скрывалась усталость и внутренняя боль.

Они продолжали идти, и только шелест ткани и дыхание были единственным звуком, что сопровождал их.

Дэйрина мысленно повторяла, как молитву: ещё немного... ещё немного, и мы выберемся... Я Таргариен. Я не сломаюсь. Ради Рейны. Ради себя.

Она подняла голову — вдалеке звёзды, будто выстроились в дорожку. И хоть песок всё ещё не давал им покоя, ночь стала их союзником.

***

Тяжесть новостей витала в воздухе, как пыль над раскалённой пустыней. В покоях замка воцарилась настороженная тишина. Серрела стояла у окна, глядя, как её дочь, маленькая Наля, возилась в саду с песком, рисуя неумелыми пальчиками круги. Из-за шёлма её слов доносились лишь детские смешки.

Лорд Агнес молча прошёлся по комнате, затем резко обернулся к жене:

— А что с остальными? — спросил он, голос хрипел от злости и усталости. — С детьми. Эйгон, Визерис... Джоффри. Они ещё здесь. Ты сама приказала их не трогать. Что теперь? Может Дэйрина доберётся до Королевской Гавани — они придут за ними.

Серрела не сразу ответила. Она всё ещё смотрела на дочь. Лицо её было спокойно, почти ласковым — но в глазах застыл лёд.

— Дети не виноваты, — произнесла она наконец. — Они не выбирали кровь, в которой родились. Пусть остаются. Наля будет с ними играть. Мы позаботимся.

Агнес сжал челюсть.

— А когда за ними придут?

Серрела медленно повернулась, её голос потемнел:

— Мы их не отдадим.

Она подошла ближе, взглянула в глаза мужу.

— Мы используем их. Пусть Дом Дракона знает, что их самые слабые и самые любимые — в наших руках. Пусть чувствуют каждый шаг, каждое слово, каждую угрозу — как удушающий ошейник. Пусть боятся. И рано или поздно... они сами прилетят. За своими детёнышами. А мы будем ждать.

Она вновь отвела взгляд к окну. В саду Наля теперь тянула Джоффри за руку, показывая ему игрушку, вырезанную из дерева.

— Смотри, — прошептала Серрела, — как прекрасно дети играют, когда не знают, что вокруг идёт война.

В помещение вошла девушка — высокая, с прямой осанкой и лицом, в котором угадывались как черты матери, так и суровая выучка дорнийского двора. Её волосы были тёмными, заплетёнными в два узла по бокам, как носили женщины на юге. Взгляд — цепкий, зрелый, несмотря на молодость. Она была старшей дочерью Серрелы и Агнеса — Таэлия Мартел.

Агнес взглянул на неё с лёгким кивком, а Серрела — с молчаливым одобрением. Таэлия подошла ближе к ним, остановилась у балконных дверей и посмотрела вниз, в сад, где малыши — Эйгон, Визерис, Джоффри и Наля — сидели в пыли, возводя нечто похожее на крепость из камней и щепок.

— Удивительно, — сказала Таэлия негромко. — Как легко они приняли друг друга. Ни имен, ни титулов. Просто дети.

— Потому что они не понимают, — отозвался Агнес, в голосе которого звучала усталость. — Не знают, кем они станут. Или что они значат.

Таэлия посмотрела на него поверх плеча.

— Но мы-то знаем.

Серрела молча кивнула.

— Ты не одобряешь? — спросила мать, её голос был тих, но твёрд.

— Я не сужу, — ответила Таэлия, подойдя ближе. — Я только спрашиваю, как долго они будут нашими «гостями». Что дальше? Мы будем учить их петь дорнийские песни и говорить, что их мать — враг?

— Если потребуется — да, — спокойно сказала Серрела. — Эти дети — наше оружие. Пусть живут. Пусть даже будут счастливы. Но когда придёт момент — их имена, их лица, их кровь станут ключами. И мы решим, в какую дверь они откроют путь.

Наступило молчание. Снизу донёсся заливистый смех Визериса — он вылил воду из кувшина на ноги Джоффри, и тот сердито вскрикнул, но тут же начал смеяться.

Таэлия вскинула бровь:

— А если они станут любить друг друга, как братья и сёстры?

— Тем хуже для них, — произнесла Серрела спокойно. — Потому что настоящая война начинается не на поле битвы, а там, где сердце должно выбирать между кровью... и честью.

Она положила ладонь на плечо дочери.

— Ты должна быть готова. Ты старшая. Когда придёт время — ты поведёшь этот дом.

Таэлия не ответила. Только смотрела вниз, на детей, в глаза которым ещё не заглянула судьба.

***

Ночь опустилась над Королевской Гаванью медленно и вязко, словно растянутая тень тревоги. Башни и зубцы замка сияли в лунном свете, а ветер с Черноводной реки приносил с собой то солоноватую сырость, то отдалённые крики чаек и редкие отголоски уличного гомона. В воздухе стояло ощущение чего-то не сказанного, не решённого.

Рейнира стояла у открытого балкона в покоях. Тонкая ткань её ночной накидки колыхалась от ветра, а свет факелов из зала отражался в серебристых прядях её волос. Она держала в руке кубок вина, но не делала ни глотка. Глаза её были устремлены вдаль — туда, где море и звёзды сливались в чёрное безмолвие.

Сзади, в полумраке комнаты, сидел Дэймон. Он был молчалив, как и почти всегда в такие вечера, когда тишина между ними казалась не пустой, а наполненной весом боли. Его меч лежал на столе рядом, а пальцы медленно гладили рукоять, будто он пытался найти в этом жесте хоть какую-то опору.

— Ты не спишь, — сказала Рейнира, не поворачиваясь.

— И ты, — отозвался он после паузы. Голос был хрипловатым, будто он говорил не вслух, а больше себе.

Рейнира вздохнула.

— Думаешь, она уже далеко?

Дэймон встал. Подошёл к ней, стал рядом, тоже уставился в ночь.

— Если она жива... — начал он, но замолчал.

Рейнира медленно повернулась к нему.

— Не говори так.

Он опустил взгляд. В этом мужчине, знавшем больше боёв, чем многие правители — и на мечах, и в интригах — было что-то сломанное в этот момент. Что-то не воинское.

— Я не смог уберечь её. — Его голос был сдавленным. — Мне просто сказали... что она исчезла. А потом......Всё сразу.

Рейнира положила ладонь на его руку.

— Ты учил её выживать. Если кто и найдёт путь из этого ада — это Дэйрина. В её венах течёт твоя кровь, Дэймон.

Он посмотрел на неё, чуть дрогнув.

— Иногда мне страшно, насколько она похожа на тебя.

— Значит, у неё есть шанс, — спокойно ответил Дэймон. — У нас всегда был.

Несколько мгновений они стояли рядом, молча, слушая, как ветер стучит в оконную раму. Где-то за пределами покоев прошёл патруль — звон лат, быстрые шаги, отдалённые голоса. Но в этой комнате царила почти мёртвая тишина.

— Есть ещё кое-что, — сказала Рейнира, всё ещё глядя в ночь, будто сама не решалась поверить в то, что скажет.

— Что? — Дэймон посмотрел на неё, чуть нахмурившись.

— Эймонд. Он каждую ночь поднимается на Вхагар... и исчезает. Никому не говорит, куда. Возвращается под утро. Иногда чуть раньше. Иногда не возвращается вовсе до рассвета. — Она сделала глоток вина и посмотрела на Дэймона исподлобья. — Ты не находишь это странным?

— Он всегда был... беспокойным, — пробурчал тот. — Это не новость.

— Да, но не в этом дело. — Рейнира покачала головой. — Я думаю... он ищет.

— Кого? — Голос Дэймона стал жёстче.

— Дэйрину, — прозвучало просто, но с неожиданной тяжестью.

Он резко выпрямился. Глаза сузились.

— С чего ты это взяла?

Рейнира обернулась, наконец отводя взгляд от окна. Она подошла ближе, поставила кубок на край стола и заговорила спокойным, почти отстранённым голосом:

— Он не говорит. Ни со матерью, ни с Отто, ни с кем. Но в последние дни... я замечаю, как он ловит слухи. Как прислушивается, когда кто-то говорит о пленниках в Дорне. Или о маленькой лодке, найденной у берега. Или о девочке с белыми волосами, виденной где-то на юге. Его глаза выдают всё. Он даже не скрывает. Просто уходит. Смотрит сверху. С высоты, с которой можно увидеть даже самую тонкую нить среди песков.

Дэймон молчал. Щека его дёрнулась, и в голосе прозвучал металлический холод:

— Он... Ты думаешь между ними что-то есть?

— Я не уверена, — Рейнира качнула головой. — Возможно. Эймонд всегда был странен. Но она... она могла видеть в нём что-то другое, как и в всех нас.

— Думаешь, он любит её? — с нажимом спросил Дэймон.

Рейнира не ответила сразу. В её глазах была печаль, но и тонкий отблеск понимания — материнский, болезненный.

— Если он и способен на это... — прошептала она, — то только к ней.

В зале стало так тихо, что было слышно, как в очаге за стеной потрескивает уголь.

— Интересно, — медленно проговорил Дэймон. — Интересно, будет ли он всё так же летать по ночам, если найдёт её. Или если найдёт то, что останется от неё.

Рейнира посмотрела на него.

— Она вернётся. Я верю.

— А если он и правда её любит... — Дэймон хмыкнул. — Это сделает всё ещё сложнее.

— Мы никогда не выбирали простого пути, — мягко сказала она. — Ни ты. Ни я. Ни она.

Они вновь замолчали. Где-то за окном прокричала ночная птица, будто повторяя в ночи их тревожные мысли.

— И, если подумать, — проговорила Рейнира, — это было бы не таким уж удивлением.

Дэймон оторвал взгляд от бокала.

— Что именно?

— Что между ними что-то есть, — сказала она, немного тише. — Дэйрина и Эймонд... они ведь с детства ладили. Пока ты был в Пентосе с Лейной иди на войнах, ты не видел этого.

Он фыркнул, почти с раздражением.

— Ладили? Они чуть не перегрызли друг другу горло на последнем пиру перед всей этой ситуацией с троном. Ты же сама видела.

Рейнира слабо улыбнулась — устало, почти печально.

— Так бывает с теми, кто связан крепко. Им нужно время, чтобы понять. Порой ярость — это просто иная форма привязанности. Особенно, если чувства пугают. Особенно, если весь мир вокруг разрывает вас на части.

— Эймонд — Таргариен, но он — не для неё, — выдохнул Дэймон, медленно покачав головой.—Он опасен

— Да, — согласилась она. — Но и Дэйрина не беззащитна. Она тоже Таргариен. И если между ними и правда что-то было — это не исчезнет просто так.

Она обернулась к нему, глаза её блестели от свечей.

— Мы оба знаем, что такое запретная любовь. Мы оба знаем, как она прожигает насквозь. Так что, если он и ищет её — может быть, это не из долга. Может, не из политических расчётов. Может, просто потому, что он не может иначе.

Дэймон медленно опустил взгляд. Его пальцы сжали край стола, как будто он пытался удержаться на поверхности, которую давно смыло прошлым.

Лёгкий ветер трепал занавеси балконной двери. За ней, укутанная в серебро луны, расстилалась ночь над Королевской Гаванью — тихая, тяжелая, тревожная.

Рейнира и Дэймон стояли рядом, молча, каждый погружённый в свои мысли.

И вдруг — воздух задрожал. Над их головами на мгновение сгустилась тень. Глухой, но узнаваемый рёв, словно само небо проговорило на древнем языке.

Огромная фигура медленно пронеслась над башнями, зеленое, крылатое существо — Вхагар. Старшая из всех живых драконов, но с каждым годом будто становившаяся только страшнее.

Она пролетела тяжело, низко, как будто искала что-то или кого-то, прежде чем исчезнуть в облаках, уносясь в тёмные дали.

Рейнира чуть вскинула подбородок, не отрывая взгляда от небес.

— Вот он и снова полетел, — тихо сказала она. — Каждую ночь. Без исключений.

Дэймон молчал.

Она перевела на него взгляд. Потом — снова в небо. Потом — снова на него. В её глазах не было укора. Только усталое, безмолвное: «Я же говорила».

Он не ответил. Только чуть сжал челюсть. Не от злости. От осознания.

Ведь она была права.

И он знал, куда летит Эймонд. И ради кого.