Морозный Резонанс

Утро распустилось над Москвой неловким, блеклым светом, пробивающимся сквозь клочья радиационного тумана, что висел низко над руинами, словно призрачное покрывало. Воздух, еще вчера наполненный запахом тлеющей листвы и сырости, теперь приобрел оттенок горечи, едва уловимый привкус озона и, казалось, самой безнадежности. Иван шел, прислушиваясь к скрипу гравия под ногами и мерному дыханию Нади за спиной. Киевский вокзал, о котором она упоминала, маячил на горизонте неясным, зубчатым силуэтом, похожим на гигантскую мертвую птицу, распахнувшую крылья в предсмертной агонии.

По мере приближения, мертвая птица обретала очертания крепости, ощетинившейся стальными прутьями и нагромождениями бетона. Это был Киевский вокзал, но узнавался он лишь по общей архитектуре, задушенной и искаженной новыми «пристройками». Вместо стекла и металла, что когда-то отражали суетливую жизнь мегаполиса, теперь зияли высокие, ржавые стены, слепленные из хаотично сваленных бетонных блоков, чьи неровные швы замазали известковым раствором, похожим на застывшую пену. Колючая проволока, давно потерявшая свой серебристый блеск и покрывшаяся рыжей коррозией, вилась многослойными спиралями по вершинам этих стен, напоминая омерзительную лозу, удушающую всякую надежду. Она протянулась на десятки метров, обвешанная обрывками тряпок, похожих на чьи-то забытые флаги, и изредка поблескивающими осколками стекла, отражающими холодное солнце.

Иван остановился, выдохнул облачко пара. Неприступно. Как будто пытаются отгородиться от всего мира, даже от неба. Он вспомнил слова Нади о «Порядке» Завьялова, о котором она сбежала. Тогда это звучало как предупреждение, теперь — как приговор. Внутри него поднялось знакомое чувство отторжения, тот внутренний сарказм, что был его щитом от абсурда. Вокруг не было ни души, только ветер свистел в проржавевших рельсах, уносивших куда-то в небытие последние отзвуки довоенных электричек.

— Вот оно, — хрипло сказала Надя, ее голос звучал непривычно тихо, почти благоговейно, как будто она стояла перед древним храмом, а не перед оплотом безумия. Ее взгляд скользил по стенам, цепляясь за каждую деталь, словно она пыталась прочесть историю, выгравированную на камне и ржавчине. Ее блокнот и карандаш, которые она сжимала в руке, казались особенно нелепыми перед лицом этой монолитной грубости. — Тут ничего не изменилось. Только еще выше стало.

Блокпосты, сложенные из помятых, давно ослепших старых автобусов и проржавевших вагонов электричек, перекрывали все подходы. Их разбитые окна, словно пустые глазницы, смотрели на приближающихся путников, обещая недоброе. Подъездная дорога, когда-то асфальтированная, теперь была усеяна острыми камнями и обломками кирпичей, делая каждый шаг осторожным и медленным. Затхлый запах гниющего мусора и сгоревшего топлива смешивался с едким привкусом железа в воздухе — здесь было что-то, что не пропускало свежесть ветра.

Иван поправил рюкзак, его пальцы привычно нащупали приклад винтовки Мосина, притороченной к боку. Оружие было его единственным верным спутником в пустоши, но здесь, казалось, оно было бессильно против невидимых оков «Порядка». Он чувствовал, как напрягаются мышцы скул, когда он представлял, что их ждет. Очереди. Бумажки. Лица, полные покорности. В Обнинске хотя бы был видимый хаос, а тут... тут хаос подчинен правилам.

Они подошли ближе, и из-за одного из блокпостов показались часовые. Несколько фигур, замерших в позах изваяний. Их потрепанные, но на удивление чистые советские формы, давно выцветшие, но все еще хранящие строгие линии, выглядели как реликвии из другой эпохи. Винтовки Мосина, такие же, как у Ивана, держались по стойке «смирно», их штыки сверкали тусклым, угрожающим блеском. Лица часовых были скрыты под широкими полями армейских пилоток, но он чувствовал их цепкие, оценивающие взгляды, словно они были хищными птицами, высматривающими добычу.

Один из них, с рябой щекой и застегнутым на все пуговицы воротником, выступил вперед. От него пахло несвежим потом и чем-то неуловимо металлическим, словно он сам был частью этой ржавой крепости. Его голос, когда он произнес: — Стой! Кто такие? — прозвучал сухо и безжизненно, как скрип несмазанной двери. Ни тени эмоции, только уставшая, механическая исполнительность.

Иван поднял руки, показывая, что не намерен сопротивляться. Надя, заметив его жест, повторила его. Ну вот и начинается. Бюрократия на костях.

— Мы путники, — ответил Иван, стараясь придать своему голосу спокойствие, хотя внутри уже зарождалось раздражение. — Из Обнинска. Ищем брата Нади.

Часовой не моргнул. Он медленно опустил винтовку, но ствол оставался направленным на них. — Цель прибытия? Документы? — Его взгляд скользнул по поношенной одежде Ивана, по его винтовке, затем задержался на Наде, ее магнитофоне и блокноте. В этом взгляде читалось не любопытство, а оценка потенциальной угрозы или, что еще хуже, бесполезности.

— Какие документы? — Надя попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Мы сбежали. Из... из пустоши.

Часовой лишь фыркнул, словно она рассказала старый анекдот. — Все оттуда сбегают. Документы. Или на допрос. Выбирайте.

Иван почувствовал, как Надя напряглась рядом с ним. Ее рука дернулась к магнитофону, словно она хотела спрятать его, или, наоборот, использовать как оружие. Он едва заметно покачал головой, призывая ее к спокойствию. Ничего не выйдет. Только хуже сделаем.

— Хорошо, — сказал Иван, его голос стал жестче. — Ведите на допрос.

Их обыскали быстро и небрежно, но тщательно. Руки часовых были грубыми, пальцы негнущимися, словно они привыкли иметь дело не с людьми, а с бездушными вещами. Они забрали все: винтовку Ивана, его нож, даже небольшой, но ценный дозиметр. У Нади отобрали магнитофон и блокнот. Сердцевина их души, их способ понимать этот мир. Лицо Нади побледнело, а губы сжались в тонкую линию. Ее глаза, обычно такие живые и любопытные, теперь горели сдерживаемой яростью. Иван видел, как она тяжело дышит, ее грудь вздымается от негодования.

Их повели внутрь. За высокими стенами открылся мир, который был одновременно упорядоченным и безумным. Аккуратные ряды бараков, сколоченных из фанеры и жести, тянулись, словно грядки, по бывшему перрону. От них пахло сыростью, затхлой тряпкой и чем-то похожим на перебродивший самогон. Из некоторых окон выбитого стекла выглядывали любопытные, испуганные лица. Здесь не было радости или смеха, только тихая, унылая покорность, разлитая в воздухе, словно густой, вязкий туман.

Посредине «плац» — бывшая площадь Европы, но без фонтанов и магазинов, лишь утрамбованная земля, где пыль вихрилась от каждого порыва ветра. На этом плацу несколько десятков солдат в таких же выцветших формах маршировали вразнобой, спотыкаясь и задевая друг друга, под команды хриплого сержанта. Их движения были неуклюжими, а лица — пустыми, словно это не люди, а заведенные манекены. Звуки их шагов, нестройные и глухие, накладывались на далекий гул какого-то допотопного генератора, заглушая все остальные шумы. Это не марш, это пародия.

Иван видел, как вдоль бараков тянутся длинные, медленно движущиеся очереди. Одна – к «Распределительному пункту», откуда доносился стук металлических поварешек и запах пресной похлебки. Другая – к «Бюрократической приемной», небольшой будке с надписью, выведенной корявым почерком: «РАЗРЕШЕНИЯ. СТРОГО ПО ЗАПИСИ». Люди стояли часами, их спины ссутулились от усталости, а глаза были прикованы к земле, словно они боялись поднять взгляд и увидеть всю абсурдность своего существования. Некоторые дремали на ходу, другие шепотом переговаривались, но в их голосах не было ни злости, ни возмущения, лишь вековая усталость.

— Сюда, — рявкнул конвоир, толкнув Ивана в спину. Они вошли в главное здание вокзала, где царил полумрак. Свет пробивался лишь сквозь разбитые, заклеенные пленкой окна, расчерчивая пол пыльными лучами. Воздух здесь был тяжелым и застарелым, пахнущим плесенью, старой бумагой и чем-то еще, неуловимо химическим. Эхо их шагов множилось в высоких сводах, отражаясь от стен, где раньше висели расписания и рекламные плакаты, а теперь — лишь обрывки потрескавшейся штукатурки. Этот запах... запах обреченности.

Они прошли мимо нескольких дверей, за которыми слышались голоса, скрип перьев и стук. Наконец, остановились у одной, с выцветшей табличкой «Начальник вокзала» и приписанной ниже, уже от руки: «ШТАБ ВОЙСК ПОРЯДКА». Дверь со скрипом распахнулась, и их втолкнули внутрь.

Это был бывший кабинет начальника вокзала, но теперь он выглядел так, будто в нем прошелся ураган, а потом его попытались кое-как привести в подобие порядка. Облезлые обои, когда-то, возможно, с каким-то узором, теперь висели лоскутами, обнажая грязную штукатурку. Разбитые окна были наспех заклеены толстой, мутной пленкой, которая пропускала лишь тусклый, желтоватый свет. В углу, на неровных досках, собранных из обломков мебели, стоял допотопный радиоприемник, из которого доносился прерывистый шипящий звук, иногда прорываемый обрывками патриотических маршей довоенных лет.

На стене, прямо напротив двери, висел потрепанный портрет. Не Сталина, не Ленина. Это был мужчина с суровым, волевым лицом, седыми висками и орденами на груди. Его взгляд, несмотря на потрескавшуюся краску и пожелтевшую бумагу, казался пронзительным. Под портретом, полустертыми буквами, была надпись: «Отец-основатель. За порядок!». Еще один фантом из прошлого, призрак, призванный оправдывать безумие.

За массивным, поцарапанным деревянным столом, который, казалось, был притащен сюда из какого-то старого склада, сидел сам Завьялов. Он был грузен, с остатками былой военной выправки, но теперь его плечи чуть ссутулились, а живот заметно выдавался. На нем была чистая, наглаженная полевая форма, хотя и помятая в некоторых местах, а на груди поблескивали значки и медали, чьи ленточки давно выцвели. Его лицо было бледным, щеки обвисли, но глаза, глубоко посаженные, горели лихорадочным, фанатичным огнем. Они напоминали два уголька, тлеющих в пепле.

Перед ним, на столе, лежала ржавая печатная машинка «Ундервуд», ее клавиши были затерты до блеска, а лента чернил казалась давно высохшей. Рядом стопка пожелтевших бланков и несколько карандашей. От всего этого веяло такой устаревшей, навязчивой бюрократией, что Ивана пробрала оторопь. Даже после конца света они цепляются за бумажки. Завьялов – это не генерал, это бухгалтер апокалипсиса.

— Так, — прогремел Завьялов, его командный голос был хриплым, словно он привык отдавать приказы на морозе. Он не смотрел на них, его взгляд был прикован к каким-то бумагам, которые он методично перекладывал. — Значит, Обнинск? И откуда-то еще? Без документов?

Он поднял голову, и его взгляд пронзил Ивана насквозь. Завьялов откинулся на спинку стула, скрипнули старые пружины. Он взял в руки карандаш и постучал им по столу, звук был резким и раздражающим. — Я полковник Завьялов, командир «Осколков Империи». Здесь, в Анклаве «Порядок», мы восстанавливаем величие. Порядок, дисциплина, долг – вот наши столпы. Не хаос, не безвластие, а строгий режим. Вы это понимаете?

Иван чувствовал, как его губы кривятся в саркастической усмешке, но он сдержался. Надя рядом с ним слегка дрогнула. Ее глаза метнулись к портрету на стене, потом к Завьялову. Она была явно озадачена, ее разум, привыкший к логике научных исследований, не мог вместить этот абсурд.

— Мы понимаем, что есть правила, — осторожно начал Иван, стараясь говорить максимально нейтрально, но не уступая. — Но мы просто хотели пройти через Москву. У нас свои цели.

— Цели? — Завьялов усмехнулся, и эта усмешка была наполнена усталостью и раздражением. — В этом мире нет никаких «целей» без порядка. Без меня и моих людей здесь был бы полный беспредел, анархия! Вы думаете, я тут для красоты сижу? Я служу Родине! Родине, которая когда-нибудь возродится из пепла, благодаря таким, как мы! Тем, кто помнит о долге!

Он поднял палец, похожий на толстый, пожелтевший корень. — Вот вы, например. Мужчина, крепкий. Должны служить. А вы, девица? С блокнотиком? Что вы там пишете? Проповеди хаоса?

Надя вспыхнула. Ее щеки порозовели, а глаза сузились. — Я записываю... историю. Чтобы люди помнили, что было. Чтобы такого не повторилось!

Завьялов отмахнулся, словно от назойливой мухи. — История... История пишется в штабах! История — это приказ! А не ваши каракули. Вы должны пройти регистрацию. Получить пропуск. Иначе вы — безродные бродяги, нарушители порядка. И мы таких не терпим.

Он вынул из ящика стола толстую, засаленную папку, перетянутую бечевкой. Из нее торчали пожелтевшие листы. — У нас все по правилам. Постановления. Приказы. Своды законов. Они были еще до Катастрофы, и они будут после! Потому что порядок — это единственное, что спасет нас от окончательного паодения в бездну!

Завьялов ударил кулаком по столу, и печатная машинка подскочила. — Вы думаете, почему все рухнуло? Из-за того, что каждый сам себе был хозяин! Из-за этой вашей... «свободы». А я говорю вам, свобода — это хаос! Свобода — это погибель! Только дисциплина! Только подчинение!

Ну вот и пошли в ход прописные истины. Иван с трудом сдержал желание закатить глаза. Слова Завьялова были пусты, как фантики, но за ними стояла реальная угроза. Этот человек, казалось, был слеп и глух к разрухе вокруг, видя лишь свою искаженную версию «порядка».

— У нас нет документов, — голос Ивана был ровен, без эмоций. — Мы не знаем, где их взять. У нас осталась только наша жизнь, и та едва держится на нитке.

Завьялов, казалось, впервые по-настоящему посмотрел на Ивана, оценивая его худощавое, жилистое тело, его цепкий, но усталый взгляд. — Значит, вы будете работать. Пока не получите разрешение на дальнейшее передвижение. И вы, девица, — он кивнул на Надю, — тоже. Мы не держим нахлебников. Мы строим новое общество. Общество порядка. А если не согласны... — он не договорил, но его взгляд, полный холодной, недвусмысленной угрозы, сказал все сам за себя.

Надя сжала кулаки, ее ногти впились в ладони. Она хотела что-то сказать, но Иван едва заметно качнул головой. Здесь не было места для споров, для аргументов. Здесь правила были написаны не чернилами, а страхом и силой.

— Мы поняли, полковник, — сказал Иван, чувствуя, как внутри него поднимается волна безысходности. Их путь к Дубне, который казался таким ясным, теперь превратился в лабиринт бюрократических правил и нелепых требований. Они оказались в ловушке, в самом сердце этого безумия, где опасность таилась не в зубах мутантов, а в шелесте пожелтевших бумаг и звонких приказах.

Завьялов лишь кивнул, возвращаясь к своим бумагам. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Еще две души, попавшие под его контроль. Еще две нити в его огромной, абсурдной паутине «порядка».

Их конвоир снова толкнул их в спину, и они покинули «штаб», оставив Завьялова в его пыльном, бюрократическом царстве. Дверь за ними со скрипом закрылась. Иван почувствовал, как Надя обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от холода, что исходил не от стен, а от самого воздуха внутри этой крепости. Холода бессмысленного, удушающего контроля.

«Порядок» Завьялова оказался крепче, чем казалось, и Иван с Надей, лишенные свободы передвижения, поняли: чтобы идти дальше, им придется сначала выбраться из самой сердцевины этой безумной империи.