Глава 26. Ночь теней из прошлого
Тишина. Вокруг ничего, кроме воды, без света ставшей зеленовато-черной. Она помнила это место и то, что произойдет потом, по бесконечной череде кошмаров, что тянулась за ней уже почти пять лет. Но порой знание бывает бесполезным.
Тьма вокруг стала сгущаться. Сердце учащенно билось, словно в предсмертном прыжке. Страх сковывал своими цепями, заставляя смотреть на повторяющийся каждую ночь сон.
Кровь была повсюду. Даже тьма, казалось, окрасилась кровью, став черной, как кровь демона. Как ее собственная.
В ужасе, стремясь убежать, она дернулась в попытке сдвинуться. И над самым ухом, обдав кровью и запахом смерти, раздался знакомый, любимый, а потому кошмарный и жуткий голос:
— Ты убила меня.
Горло оцарапал крик. Леви резко дернулась вперед и сжала руку на груди, где сердце бешено билось, все еще не оторвавшись от кошмара. Она судорожно и глубоко вдыхала воздух, игнорируя боль в поцарапанном горле, и впилась зубами в подушку, боясь закричать снова.
Постепенно дыхание восстанавливалось, страх уходил, освобождая место боли и горечи. Четыре года прошло с убийства Рейчел Райзен, однако чувство вины за случившееся продолжало мучить ее. Ведь именно из-за нее ее мать погибла, защищая то чудовище, которым она стала.
Подавляющая силу печать пульсировала в такт боли, напоминая о своем незримом присутствии. И о том, что ее срок подходит к концу.
За окном плыла безлунная ночь. Бессонная для нее и долгожданная для обычных людей.
Леви встала и на дрожащих ногах вышла из комнаты, решив не использовать магию Деймоса. Прогулка на первый этаж на кухню самостоятельно ее не убьет. Несколько часов обрывочного сна не восстановят ее истощенные расследованием, интригами магов и ночными кошмарами силы, однако это было лучше, чем ничего.
Однако кое-что заставило ее изменить направление. С лестницы, которую Деймос по собственной прихоти снова перенес из одного конца коридора в другой, Леви заметила свет с первого этажа. Дверь комнаты, куда она не заходила с тех пор, как увидела свой первый кровавый кошмар.
Осторожно, под шум крови в ушах и глухое биение сердца, Райзен подошла к двери и заглянула в небольшую щель между дверью и проемом. Небольшая лампа освещала клавиши черного, блестящего лаком рояля и узловатые пальцы рук, что водили по ним. Янтарные глаза поблескивали от падавшего на них света и странного упоения. Будто бы он после долгого времени вернулся к любимому занятию.
Леви невольно замерла и теперь смотрела на Рика, под чьими пальцами исходила грустная, плавная мелодия. Что-то, похожее на ту старую песню, что когда-то пела ей мать.
— ...Ветер срывает искры с огня,
Дракону упорно твердя и твердя:
«Место дракону нет среди них,
Лишь на стене уготовано быть».
Долгие годы не верил дракон,
Что потеряет он слезы свои,
Скрытно живя среди смертных личин.
Черной ночи ребенок огня,
Нет тебе места среди нас.
Нет тебе счастья, нет и любви,
Лишь уготована смерть от мечты.
Она слушала древнюю песню, историю-быль, что так любила и умела рассказывать ее мать. Обняв ее, Леви смотрела на пляшущие языки пламени в камине, видя в сознании такие же, но черные, как безлунная ночь.
— Мам, почему ты поешь мне ее каждый вечер? — наконец спросила она, когда комната погрузилась в тишину. — Эта история грустная и у нее нет счастливого конца.
Теплое дыхание опалило ее затылок, и мягкие пальцы прижали ее к себе.
— Потому что мы Райзены — дети этого несчастного дракона, который так и не смог найти счастья среди людей. Нас, как и его, не любят, боятся, проклинают, но всегда помни: ты можешь любить, и любить так, как никто никогда не сможет тебя полюбить. — И она снова тихо пропела последние строки:
— Годы ушли и слезы прошли,
Только любви не угасли огни.
Черный дракон в том огне умирал,
Счастья с любимой он не познал.
Глаза опалило огнем, и она закрыла их, пытаясь подавить всколыхнувшиеся чувства. Даже в мыслях Леви не вспоминала эту песню, пытаясь смириться с горькой, болезненной правдой. Она верила, что если нечего терять, то и боли от потери тоже не будет. Однако чувства, несмотря на ледяную броню отчуждения и одиночества, не давали ей принять эту истину и прервать полночную игру, заставляя слушать ее, слушать и...
***
Рику не спалось. Услышанное и увиденное за последние дни не давало покоя, навязчиво грызя. И дело было не только в пухнувшей от остервенело проглоченных им знаний голове.
Ему не давали покоя мысли о Леви.
За три месяца жизни рядом с ней он так и не смог понять ее, той окутанной тайной и запретами жизни, в которой она находилась большую часть времени и которая делала ее такой загнанной. В том, что это так, он понимал едва ли не инстинктивно, сам находясь в подобном состоянии. Обжигающий холод изредка перекрывала вспышка теплая, но чем они вызывались, вопрос не из легких.
«Может, я ей нравлюсь? — отрешенно подумал парень и тут же одернул себя. — Бред. Возможно, дело в том, что мой биологический отец отправил меня в дом своему злейшему врагу, перед этим покопавшись в моих мозгах и едва не доведя этим напару с Селирой до смерти. Значит, ее странное поведение было проявлением сочувствия?» — Перспектива малоутешающая, однако лучше, чем постоянное отчуждение и напоминание о том, что ему здесь не рады и само его существование уже проблема не только для Райзенов, но и для тех, кто от души надеялся, что главные порождения зла мира магов убьют и выпотрошат его. Прийти к такому выводу несложно, учитывая, что после вечера в доме Инферно он почти безвылазно сидел дома или в школе и никто, кроме Миры, не соизволил вспомнить о нем или хотя бы прислать ему засаленное письмо с одним словом «Привет».
Мрачные чувство охватили его, сжирая те намеки сна, что еще цеплялись за него. Спать теперь совершенно не хотелось. Думать о своей никчемности и о том, что эта никчемность тащит его к смерти — еще больше.
Натягивая на ходу штаны, Рик выглянул в коридор. Хоть кроме него и Райзенов в доме обитал лишь Деймос, скитаться по темному безлюдному особняку все еще казалось по меньшей мере абсурдной идеей.
«Я все равно никому не помешаю спать, — успокаивал себя он, стараясь бесшумно идти по коридору к лестнице на первый этаж. — Их комнаты находятся в совершенно другой стороне».
И все равно некое ощущение жути не проходило, пока Рик бродил по пустым коридорам, в которых не загорался, как обычно бывало, свет от его присутствия. Деймос чем-то недоволен?
Он так и не запомнил местоположение всех комнат с той первой экскурсии, а после того, как страж особняка по озвученной просьбе открывал дверь не в коридор, а прямо на тренировочный зал, отбросил эту бесполезную затею. Зачем запоминать, если Деймос может менять любую часть дома по своему усмотрению и привести тебя туда, куда ты хочешь, без хождений по коридорам и лестницам, которые тоже исчезали и появлялись произвольно.
Однако вскоре ночная прогулка начала действовать на него успокаивающе; более приземленные и желанные мысли окутали голову, затыкая ту червоточину, откуда текли унылые и мрачные. И пробудив любопытство: а что находится за этими дверями?
Как оказалось, большинство из них были заперты либо пусты, как его голова после мозговой чистки Кайлана. Так он прошел весь первый этаж, по инерции заворачивая за последний угол в этом крыле и дергая за дверные ручки. И едва не упал, когда одна из них внезапно поддалась и открылась внутрь.
«Да неужели. В этом доме еще есть что-то, куда я могу попасть сам».
Оправившись от удивления, Рик заглянул в комнату.
Посреди просторной комнаты в бежевых тонах стоял рояль. Его черная полированная поверхность заметно выделялась даже в кромешной темноте. В какой-то миг он услышал невнятное ворчание и в музыкальной комнате зажглась лампа, стоявшая на крышке рояля. Кроме самого инструмента и темной кожаной банкетка рядом с ним здесь ничего не было.
Пальцы невольно дрогнули, сжимаясь в кулак. Когда последний раз он играл? Давно, слишком давно, чтобы вскрывать едва начавшие заживать раны. Научился играть Рик лишь для одного человека. И сейчас этот человек больше никогда не сможет появиться в его жизни.
И все же... Тоска скреблась на душе, отдаваясь покалываниям в подушечках пальцев. Последний раз, чтобы вспомнить и отпустить. Не забыть и не притупить боль, как сделали это люди его отца, а смириться с тем, что он больше никогда не услышит голос своей матери, не сможет сыграть написанную специально для нее мелодию.
На деревянных ногах Рик подошёл к инструменту и провел пальцами по чистой гладкой поверхности, а затем осторожно, с волнующей дрожью поднял клап. Клавиши цвета слоновой кости блеснули белым в свете, и он с грустной нежностью провел по ним, слегка надавливая. Все внутри него требовало одного: играй.
Поднята крышка, проверено звучание.
«Играй», — шептал ему голос, и комната наполнилась первыми звуками мелодии. Вначале они были неровные, скачущие, но постепенно тело начало вспоминать долгие годы занятий и привычек, вливаться в ритм, заполняющий все его детство. Светлая, успокаивающая все мысли и чувства мелодия. Жалкая пародия на пение его матери, которую он хотел осчастливить своим творением.
— Мам, мам, иди сюда!
— Рик, что-то случилось? — заглянула в его комнату мама, смотря на него теплыми глазами чайного цвета. Она подошла к нему и улыбнулась. — Признавайся, ты что-то сделал.
— Ага, — кивнул он, двенадцатилетний мальчик с вечно взъерошенными золотистыми волосами. Его звонкий голос дрожал от нетерпения. — Смотри, что я для тебя написал!
Рик, не успела она и рта открыть, сел за небольшим стареньким пианино, что подарили ему на шестое день рождения. Опустив пальцы на клавиши, он заиграл. Весь напряженный от волнения и усилий, мальчик все же нашел мгновение, чтобы бросить взгляд на мать. И едва не сбился.
По бледным щекам текли слезы, а ее глаза искрились от изумления, счастья и непонятной ему тогда обреченной грусти.
— Рик, — сказала она, когда тот закончил и вытер пот со лба. — Ты знаешь, что сейчас сделал?
— Нет, — нервно ответил он, как женщина бросилась к нему и крепко прижала к своей груди.
— Сегодня ты подарил миру самую счастливую мать на свете, — прошептала она ему на ухо. И сам он на какое-то время стал самым счастливым сыном в мире. И до самого конца не знал, что смерть уже тогда коснулась ее своими когтями.
Пальцы под гнетом эмоций летали над клавишами. В этой игру, спустя столько лет, он вкладывал всю ту боль, тоску и одиночество, что не мог выразить словами. Что никто не понимал и не хотел этого, желая лишь использовать его как подушку для игл. Никому и никогда, лишь он сам и сосущая пустота внутри.
Последний аккорд вздернул тишину и исчез в ней, обрывая ту нить, что натянулась в нем до звенящего предела. Пальцы до боли и онемения вцепились в крышку рояля, пока слезы капали на клавиши, под беззвучно дрожащее тело Рика.