Пойман с поличным

— Ответь ему нормально, ублюдок, где твой язык?! — несвежий круассан полетел в телевизор в гостиничном номере, пока Галф сыпал ругательствами, смотря эпизод какого-то неизвестного BL-сериала, неловко разворачивавшийся на экране над кроватью.

Почему «ублюдки» всегда выглядели так, будто им этого не хочется? Черт, разве они не знали, как приятно скакать на твердом, пульсирующем члене, пока не приходится хвататься за изголовье кровати, чтобы удержаться на ногах, пока волны глубочайшего удовольствия разрывают тело изнутри?

— Блять, конечно, нет, — Галф раздраженно фыркнул, — большинство этих актеров натуралы. Не то чтобы гетеросексуальный секс чем-то плох. Любой секс хорош, — дипломатично заметил он, — если, конечно, он законен и происходит по обоюдному согласию.

Но секс с Мью был совсем на другом уровне, как звезда на вершине плотской рождественской елки, неприкасаемая и недостижимая...

То, как старший мужчина сжимал бедра и талию, пока на них не появились синяки, как на спелых плодах. То, как он доводил его до предела, а затем сдерживал, заставляя балансировать на грани блаженства в течение минут, а иногда и часов, — пока, наконец, не толкал его вперед, и Галф не видел звезд, в буквальном смысле. То, как Мью заставлял его кончать без прикосновений, одними лишь пальцами и языком, исследуя его внутренние пещеры, как исследователь похоти.

— Бли-и-ин, — простонал Галф, уткнувшись в подушку и закрыв руками покрасневшие щеки. Он был возбужден, чертовски возбужден, а Мью нет рядом...

С того момента, как несколько дней назад парочка (и их бесстрашные помощники) узнали пароль для доступа к аудиофайлу Мины, Мью был чем-то озабочен. Это и понятно.

И дело было не в том, что Галф стал нуждающимся, навязчивым или собственническим — скорее, ему нужно было прильнуть к телу Мью, пока тот владел им. Прямо сейчас.

//

Мью мгновенно оказался в состоянии наивысшей боевой готовности: по коже побежали мурашки, волосы на затылке встали дыбом, сердце с шумом и треском перекачивало адреналин по телу, а зрачки расширялись, тщетно пытаясь приспособиться к темноте и гробовой тишине гостиничного номера.

— Галф? — его низкий голос звучал ровнее, чем учащенное сердцебиение...

И вдруг в этом усыпляющем чувства мраке на него напали: запястья резко свели за спиной. Мью услышал характерный щелчок, почувствовал, как холодный металл неприятно врезается в кожу, пока его насильно удерживают. Старшего грубо толкнули на что-то похожее на офисное кресло, пристегнули к каркасу, резко дернули за волосы и чужое дыхание коснулось его уха...

Но потом Мью почувствовал его. Знакомый, родной запах. Неповторимый, любимый аромат цветущей сакуры, от которого сердце забилось с совершенно другим адреналиновым ритмом, а мрачный голос прошептал в ответ на его немой вопрос:

— Present, Daddy.

Мью надул щеки — было ли это раздражением или простое облегчением?

— Галф, какого хрена?! Я думал, тебя похитили!

— Но-о-о... это не я в наручниках... — непоколебимый, невозмутимый, полный решимости ответ.

Влажные поцелуи и острые зубы, царапающие шею сзади, были, несомненно, убедительными аргументами. Постойте, на что Мью злился? Честно говоря, когда дело касалось любимого человека, ему не нужно было много слов — или даже одного прикосновения — чтобы его переубедить.

— Я так понимаю, мой малыш хочет поиграть?

— М-м-м, да, — прозвучало у него в ушах, когда тонкие пальцы скользнули по груди, лаская упругие грудные мышцы, сжимая и пощипывая затвердевшие соски.

Мью почувствовал легкую дурноту от головокружительного прилива крови к паху, от стеснения в сшитых на заказ темно-синих брюках, от внезапно участившегося и поверхностного дыхания.

Он был выбит из колеи — маняще уязвим. В чем заключалась игра Галфа? Казалось, что их роли поменялись местами, пока Мью пытался вернуть себе привычную власть и сексуальный контроль.

— Включи свет, малыш, — приказал он самым властным голосом.

— Ты уверен, что готов? — дразнящий ответ в темноте.

— Сделай это.

...А потом мгновенное сожаление.

— Блять, Галф, — слова застряли в горле, рот приоткрылся, а глаза с нескрываемым благоговением скользили по каждому сантиметру тела мужчины, стоявшего перед ним. Потолочные светильники заливали комнату мягким, мерцающим светом.

О боже, его малыш изрядно постарался: карамельная кожа сияла от увлажняющего крема с золотыми блестками, а поверх, словно навязчивые граффити, алым следом помады было выведено «Мью» — пятьдесят раз, сто, бесконечно: просто «Мью, Мью, Мью, Мью, Мью...» На лбу, щиколотках, животе, обеих половинках упругой попы, даже поверх родового знака Лангов на бедре, превратив это съедобное, до безумия соблазнительное тело в живой манифест одержимости, где каждая буква жгла как клеймо «Ты мой», а золотые искры смешивались с алым, будто расплавленный металл страсти.

И это творило странные вещи с обладателем имени. Старший услышал свой стон — нет, это было что-то более звериное. Он рычал, тихо и глубоко, чувствуя вибрацию в груди и горле, и облизывался.

На губах Галфа заиграла коварная улыбка, когда он медленно повернулся перед своим пленником-вуайеристом, нежно и эротично проводя кончиками пальцев по контурам своего тела, уделяя особое внимание алым буквам — выступающим тазовым костям, мягкости пупка, небольшой впадине посередине груди. Вверх по длинной обнаженной шее, по пухлой нижней губе и в собственный рот, посасывая пальцы, как похотливые леденцы, не сводя с пленника затуманенного взгляда.

— Вкусный, — наконец выдохнул Мью, даже не осознавая, что задерживал дыхание, настолько его заворожило происходящее.

И...

— Я твой, — просто сказал Галф, словно иллюстрируя словами свою уникальную, визуальную, живую поэзию.

— Да. Мой малыш.

— Я подготовился для тебя, папочка.

Длинные пальцы Галфа скользили назад, дразня обильно смазанный вход, — вздох сорвался с приоткрытых губ, когда он повернулся спиной к Мью и наклонился вперед, прислонившись к стене, чтобы старший мог насладиться кинематографическим видом его телесных наслаждений, — взгляд Мью упал на беспорядочно разбросанные по кровати игрушки. Его малыш действительно играл.

— Ты кончал, Галф?

— Нет, я трахал себя, думая о тебе, а потом, когда начал снова и снова выкрикивать твое имя... я остановился, — во время рассказа он массировал пальцами свой член.

Мью тяжело дышал.

— Хороший мальчик.

При этих словах из головки вытекла капля предэякулята, и старший почувствовал, как неосознанно напрягся, пытаясь разорвать наручники, которые удерживали его на месте. Разочарование.

Черт, ему нужно было слизать соки Галфа, почувствовать вкус, когда он возьмет его член в рот и заставит дрожать и хныкать.

— М-м-м, не торопись, папочка, — хрипловато упрекнул его младший, словно разделяя фантазии, кружившиеся в голове Мью. — Сначала мне нужно сделать тебя своим...

Сквозь радужную дымку сильного, электризующего желания Мью мог лишь наблюдать за тем, как это сверкающее, блистательное, неземное тело приближалось, чтобы снять с него всю одежду, пока он не остался обнаженным и возбужденным, в одной лишь белой рубашке, расстегнутой, все еще прикованный наручниками к сиденью.

Затем Галф достал что-то из ящика письменного стола — кажется, это была ярко-красная помада, его «любимое перо». Он встал на колени между раздвинутыми бедрами старшего мужчины и, глядя на него сквозь длинные ресницы, размазал ярко-красный пигмент по полным губам.

Грудь Мью быстро вздымалась и опускалась от частых — почти прерывистых — вдохов, пока он наблюдал, как Галф опускает свои засахаренные клубничные губы к его члену. Их взгляды притягиваются друг к другу, пока он посасывает и облизывает головку, покрытую каплями предэякулята, а затем берет ствол в теплую пещерку своего рта и медленно, мучительно двигает головой вверх-вниз.

Не прошло и нескольких мгновений, как Мью потерял самообладание и начал двигать бедрами в такт движениям Галфа. Ему не терпелось запустить пальцы в темные волнистые волосы, схватить за затылок и трахать эти прелестные губки до тех пор, пока он не украсит лицо своей кульминационной поэзией.

Но он не смог — и когда ножки стула заскребли и заскрипели по керамической плитке под напором, Мью внезапно оказался слишком близко и торопливо выдохнул:

— Стой! Стой, Нонг. Я сейчас кончу. Черт... поцелуй меня.

Он ощущал вкус самого себя, солено-сладкую сущность своего желания, когда губы Галфа впивались в него, а рубиновая помада размазывалась между ними, оседая на зубах, словно окровавленные клыки ненасытных вампиров, пока они сосали друг другу языки, кусали распухшие губы и обменивались слюной в безудержной жажде.

Они были без ума друг от друга. Галф забрался на колени к Мью и прижался к нему. Поцелуи становились все более страстными, лбы соприкасались и болезненно давили друг на друга, дыхания смешивались, а страсть брала верх.

— А-а-ах, оседлай меня, малыш.

— Ммм... подожди, мне... нужно сделать...тебя своим.

— Блять, Галф, я уже твой! — последовал нетерпеливый ответ от желания.

Но младший не обращал внимания на это. Его руки дрожали в такт дыханию, пока он неровными буквами выводил «Галф» ярко-красной помадой на медовой коже старшего мужчины, блестящей от пота.

— Мой, — с удовлетворением произнес он и наклонился, чтобы снова завладеть губами Мью, вдыхая его аромат, пока не отстранился заявить, указывая на каждую часть тела старшего, одну за другой:

— Мои губы, мой член, мое тело, мое сердце, мой мужчина.

А затем, без предупреждения, он насадился на возбужденный член. Оба мужчины издали сдавленные стоны, когда Галф опустился по самые яйца, а Мью от неожиданности выпучил глаза.

Так тепло, так уютно, словно это драгоценное место создали специально для него. Ему просто нужно было остаться... внутри Галфа... навсегда...

И по мере того, как природное влечение росло, превращаясь в метаморфизирующуюся бабочку в коконе, младший положил руки на широкие плечи, чтобы удержаться, и начал двигаться — сначала медленно, круговыми движениями. Оба застонали в унисон. Член погружался глубоко внутрь и ласкал мистические, радостно возбужденные нервы. Затем Галф быстро перешел на галоп и стал скакать так быстро и жестко, что кожа шлепалась о кожу, а красные слова слились воедино, когда они соединились наверху.

Возбуждался ли Мью когда-нибудь так сильно? Он пульсировал, наливался кровью, почти болезненно нуждаясь в разрядке, пока любовался видом из галереи — современным шедевром: Галф, с татуировками в виде его имени, накрашенными красной помадой, стонал, насаживаясь на его член, головка которого раскачивалась из стороны в сторону, ведомая силой неземного, неудержимого желания, возникшего между ними, только между ними.

В свете прожекторов блестели от пота мышцы, тела скользили друг по другу, а Галф, превозмогая боль в бедрах, двигался все быстрее и быстрее, ритмично ускоряясь.

Вверх и вниз, вверх и вниз. Он стонал, извивался и трахал себя на этом твердом члене, видя звезды, созвездия, черные дыры, красных карликов и опьяняющую бесконечность, пока не начал парить.

Он услышал собственный голос, выкрикивающий в экстазе бессвязные красные слова, когда этот сладчайший огонь разлился по его душе, и услышал, как Мью хрипло подбадривает его:

— Да, малыш, ты такой красивый, назови мое имя... черт, да-а-а. Ты мой, малыш. Я твой.

А затем, в тумане от багряных губ и головокружительных высот, тело Галфа содрогнулось и забилось в яростном, всепоглощающем экстазе. Сила оргазма, копившегося часами, перевернула стул, на котором он сидел верхом, и мужчины с оглушительным грохотом рухнули на пол. Жар эякуляции окрасил грудь Мью в абстрактные цвета.

Вырвавшись из оков, когда сила удара при падении привела в действие механизм, освобождающий наручники, Мью в одно мгновение поднялся, жадно сжимая ягодицы, и с ловкостью атлета встал на ноги...

Он отдернул тяжелые плотные шторы в комнате, прижал младшего к окну от пола до потолка, закинул его длинными ногами на талию и вошел — финальные, эйфорические, беспорядочные толчки — на фоне неонового горизонта ночного Бангкока. Затем он наполнил его собой, с бесконечными стонами прижимаясь губами к плечу Галфа, пока тот кончал в его объятиях. Они гладили и тянули друг друга за влажные волосы, прижимаясь друг к другу, на бесчисленных этажах — высоко в небе, среди звезд.

И все же акт не был завершен — пока нет. В эти прозрачные мгновения после соития в душе Мью расцвело глубоко укоренившееся желание. Он нес своего обессилевшего возлюбленного, чтобы нежно опустить его на мягкий матрас кровати, а затем...

Загипнотизированный самой надеждой на исполнение этого желания, он выводил новые, развивающиеся и искренние буквы жирным малиновым шрифтом на раскрасневшейся груди юноши, прямо над бешено колотящимся сердцем. Темные глаза Галфа смотрели на него снизу вверх, пытливо и вопрошающе, как у олененка...

Уже не греческие легенды, а сказания о временах Египта. Это были шекспировские Антоний и Клеопатра под палящим солнцем за древними городскими стенами Александрии.

«Она будет похоронена вместе со своим Антонием. Ни одна могила на земле не вместит столь прославленную пару»

Значит, воскресла. Вечная любовь и страсть вопреки всему.

Глубоко вдохнув, чтобы успокоиться, Мью прочитал вслух написанные помадой иероглифы своего сердца:

— MGPFG.