21||
Утро начиналось как обычно. Мы позавтракали вместе, какао было чуть горячее, чем нужно, и тосты — чуть подгоревшие, но она всё равно съела их, усмехнувшись, как всегда.
Я что-то искал на полке, что-то спрашивал — голосом, немного раздражённым, усталым после плохой ночи. А она — ответила не так. Или не тогда. Или просто не в том тоне.
Слово за слово. Ничего особенного. Обычные мелочи, с которых всё и начинается.
И вот вдруг я — не выдержал.
— Да что с тобой не так сегодня, а?! — вспылил я, обернувшись слишком резко. — Постоянно отмораживаешься или вообще уходишь в себя! Ты хотя бы сказать можешь, что происходит, или мне опять самому догадываться?!
Она замерла.
Не ответила. Просто посмотрела. Губы чуть дрогнули, пальцы на мгновение сжались в кулак. В глазах — не злость. Не обида. Просто боль. И что-то похожее на усталость.
Я видел, как её глаза начали стеклянеть. Слёзы подступили, но она не позволила им упасть. Просто отвернулась, молча, спокойно, и пошла в сторону своей комнаты.
— Нестле, подожди... — начал я, уже с другим тоном, но она не остановилась.
Тихо захлопнулась дверь.
А тишина в комнате стала такой густой, будто в ней можно было утонуть.
⸻
Я остался стоять. Руки сжаты, дыхание неровное. Тупо уставился в точку на полу. Чего я вообще хотел? Чтобы она что — взорвалась, врезала мне, начала орать в ответ? А она просто... ушла. Без скандала. Без слов.
И это почему-то ранило сильнее, чем если бы она закричала.
Я вёл себя, как кретин. Как будто не знал, как легко она может замкнуться. Как больно ей даётся каждое «ничего» и каждое «всё в порядке». А я взял и рванул, в лоб, громко, резко — как будто не про неё речь. Как будто она — просто очередная.
А она ведь не такая. Никогда не была. У неё внутри целый мир, тихий, тёплый, ранимый до прозрачности. И сейчас она там — в своей комнате, одна, с этой болью, которую я сам же и обострил.
Как же больно осознавать, что именно ты стал причиной её слёз.
Я сел обратно на диван, уткнулся лицом в ладони. Захотелось перемотать всё назад. Повернуть утро в другую сторону. Просто обнять её. Просто быть тише.
⸻
( от лица Арины)
Он впервые сорвался.
А я ушла.
Я не умею по-другому. Не умею орать в ответ, не умею объяснять, когда всё щемит. Просто хочется исчезнуть, когда голос любимого человека режет тебя, как стекло.
Я не знаю, что я сделала. Может, и правда была отстранённой. Может, смотрела сквозь, отвечала не так. Но... я старалась. Просто дышать. Просто держаться. И каждое утро — как подвиг. А потом — одно его слово. Один крик. И ты снова чувствуешь, что ты — ошибка.
Я не злюсь на него. Я просто... устала.
Я легла на кровать, прижавшись к подушке, и молча позволила слезам скатиться по вискам. Без звука. Пусть думает, что я сплю. Пусть не заходит.
Я не хочу, чтобы он видел меня такой. Снова.
Но где-то глубоко внутри я всё ещё надеюсь: он постучит. Он не оставит меня одну. Он скажет не «прости», а «я рядом». Тихо. Без объяснений.
И если скажет — я прощу.
( от лица Артема)
За окном начинался закат. В груди всё сжималось от этой хрупкой тишины — как будто я оставил за дверью не просто человека, а что-то большее, что нельзя оставлять .
Я достал телефон и долго смотрел на экран. Пальцы дрожали. Внутри — чувство, будто я стою на краю чего-то важного, и могу либо сделать правильно, либо всё потерять.
Я нажал «Будек». Долго не решался, но всё-таки — гудок. Потом второй.
— Да?.. — голос у него был сонный, глуховатый.
— Это Артём. Прости, что разбудил... — выдохнул я.
— Что-то с мелкой?.. — он сразу встрепенулся, голос стал резким, напряжённым.
— Нет. Ну... да. Не знаю. Я... — я сел на подоконник и провёл рукой по лицу. — Я сорвался. Накричал на неё. Не специально. Просто вспылил. А она... просто ушла. И всё. Прости Гриш, я не знаю что делать.
— Задушить бы тебя баунти , да не могу. Она плакала? — тихо спросил он, и от того, как спокойно это прозвучало, меня пронзило.
— Да. Даже когда уснула — всё равно плакала. Слёзы на щеках были. Я не знаю, Гриша, как себя вести. Она закрывается. Я не хочу её терять, но не знаю, как с ней правильно. Я боюсь её ранить. А уже ранил.
Было долгое молчание. Только его дыхание и мои нервные пальцы по стеклу.
— Знаешь, она всегда такая. Снаружи — броня, внутри — ребёнок с разбитой коленкой, который не скажет, что больно, если сам не увидишь. Её нельзя торопить, нельзя требовать объяснений. С ней надо быть как вода: не давить, а обтекать. Понимаешь?
Я кивнул, хотя он не мог этого видеть.
— Я не знал, что у неё так... тяжело внутри. Я чувствовал, конечно. Но не до конца.
— Она не скажет тебе сразу. Никогда. Но если ты рядом, если ты просто будешь молчать с ней, обнимать, когда она не просит, и не обижаться, когда молчит — она начнёт открываться. Потихоньку.
— А если она снова закроется?
— Тогда просто подожди. Не лезь. Сядь рядом. Сделай какао. Принеси плед. Ей важно не чтобы ты понял всё сразу. А чтобы не ушёл, когда не поймёшь.
Я сжал телефон сильнее.
—Гриш я не хотел честно, я безумно виню себя за это. Эти дни были очень трудными для нас двоих, и моя нервная система видимо не выдержала.
Он вздохнул.
— Я понимаю Тёмыч , но впредь, не допускай такого от себя.
⸻
Я долго ещё сидел с телефоном в руках, слушая, как он сбросил звонок. Потом тихо вернулся в её комнату. Она всё так же спала — уже чуть глубже, ровнее.Прикрыв ее одеялом, ведь во сне она открылась , я ушел в комнату Гриши и лег спать там .