44||
Прошло две недели.
Две долгие, мягкие, терпеливые недели восстановления - без спешки, без перегрузок, с маленькими шагами, как по тонкому льду. Мы знали: спешить нельзя. После панкреатита организм Ариши был ослаблен, и каждая мелочь - от еды до настроения - имела значение.
Первые дни мы просто учились жить заново в режиме "медленно и с заботой". Завтрак по часам: овсянка на воде, тёплый чай, немного печёного яблока. Обеды - только тёплое, варёное или тушёное, без жира и приправ. Ужин - лёгкий, всегда под пледом, рядом со мной. Она иногда ворчала, мол, чувствует себя бабушкой, но потом, после моей строгой морщинки на лбу, сдавалась и соглашалась на ещё одну ложку.
Каждое утро я ставил перед ней стакан воды с лимончиком - чуть кислоты, чтобы желудок просыпался мягко. Мы делали лёгкую зарядку: вытягивали руки, крутили головой, растягивали спину. Без усилий. Без боли. Иногда она хваталась за бок - тогда мы прекращали сразу. Я учился читать её мимику и голос лучше, чем когда-либо.
- Ну и строгий же ты, - хмыкала она, когда я в пятый раз в день напоминал про отдых.
- Потому что люблю, - отвечал я честно. - И потому что хочу видеть тебя здоровой, а не лежащей с температурой.
Она смеялась, хотя иногда и морщилась от слабости.
Но с каждым днём ей становилось легче. Цвет возвращался в лицо, в голос - лёгкость, а в глаза - блеск. И вот однажды, в один почти тёплый вечер, она сказала:
- Я хочу выйти. На улицу. Просто пройтись. Можно?
Я выдохнул, кивнул.
- Только если недолго.
⸻
Мы вышли в наш двор. Воздух пах пылью, травой и каким-то почти летним ожиданием. Дети кричали на соседней площадке, но слышано было у нас , а мимо прошла женщина с собакой, кивнув нам вежливо.
Ариша шла медленно, держась за мою руку. Я чувствовал, как сильно она сосредоточена: не на разговоре, а на собственном теле - на балансе, на дыхании, на ощущении того, что она может.
Мы прошли к уже любимой баскетбольной площадке.
Она вдруг усмехнулась:
- Помнишь, как я тебе мяч в лоб вмазала в тот раз?
- До сих пор с ужасом вспоминаю, - я засмеялся. - Рубец на сердце остался.
- Тогда давай-ка реабилитируюсь, - и она неожиданно подошла к лежащему у ограды мячу. Пыльный, немного сдувшийся - идеальный для воспоминаний. Надо было наш мяч взять.
Я приподнял бровь.
- Ты точно хочешь? Может, в другой раз?
- Я жила на этом кольце вечерами до приступа. Если не попробую - себя не прощу.
Она подошла к трёхочковой линии, сосредоточилась. Держала мяч с удивительно живой уверенностью. Сделала шаг, замах - и... мимо. Но красиво.
- Ну, зато ты в этот раз не попала в меня, - поддразнил я.
Она рассмеялась, и этот смех был живым, настоящим. Я поднял мяч и бросил ей. Она поймала - уверенно. Мы начали просто пасоваться: легко, осторожно. Я следил за тем, чтобы она не перенапрягалась, а она, наоборот, смеялась и уверяла, что всё в порядке.
- Спасибо, Тём, - вдруг сказала она, замирая с мячом в руках. - За то, что не дал мне сломаться. За то, что был. Всё это время.
Я подошёл ближе, обнял её за плечи, прижав лоб к её виску.
- Всегда буду. Даже если снова в лоб получу.
- Ну, ты не расслабляйся, - шепнула она и поцеловала меня в щёку.
Солнце клонилось к горизонту, заливая двор золотом. И в этом свете - среди старого кольца, тёплого ветра и её тихой улыбки - было всё, ради чего стоило пройти через болезнь и страх.
Вечер пришёл, как мягкое дыхание - медленно, не тревожа тишину. Мы вернулись домой уже под синим небом, где звёзды только-только начали пробиваться сквозь городской свет. В комнате было полутемно: я включил торшер в углу, рассеянный свет которого отбрасывал тёплые отблески на стены и её лицо.
Она скинула кроссовки и тут же села на диван, потянув носок правой ноги с еле заметной гримасой.
- Болит? - я присел рядом.
- Да... чуть тянет в икре. Видимо, рано себя героем почувствовала, - слабо улыбнулась она, потирая ногу сквозь ткань спортивных брюк.
- Не герой, а упрямый волчонок, - мягко поддел я её, но уже опускался на колени перед диваном.
Она подняла на меня взгляд: удивлённый, чуть тронутый.
- Тём... не надо, я сама...
- Ш-ш. Ты за сегодня достаточно сама. Дай теперь мне быть рядом. Просто... позволь.
Она кивнула. Ноги вытянула на диван, а я аккуратно поднял её правую ступню себе на бедро. Коснулся - кожа была горячей, мышцы подёргивались, как будто нога никак не могла отпустить напряжение.
Я начал осторожно - лёгкими круговыми движениями вдоль икроножной мышцы, подушечками пальцев. Она чуть дёрнулась, но не от боли - скорее от удивления. Я посмотрел на неё: лежала, раскинувшись в пледе, глаза полуприкрыты, губы приоткрыты. Видно было, как отпускало не только тело - и разум, и дыхание становились мягче.
Я медленно продолжал - чередуя поглаживания и мягкое надавливание на напряжённые участки. Когда дошёл до пятки, её пальцы вдруг вцепились в край пледа.
- Щекотно, - хихикнула она тихо.
- Щекотка - это тоже жизнь, - улыбнулся я и аккуратно провёл пальцами по стопе. Она снова вздрогнула, но не отдёрнула ноги. Осталась. Полностью, без остатка - здесь, со мной.
Я взял вторую ногу - на всякий случай, чтобы и она не обижалась. Та была чуть менее напряжённой, но не лишённой усталости. И снова - медленно, внимательно, со всей нежностью, которую мог вложить в прикосновение.
Она медленно потянулась ко мне и притянула за футболку. Я поднялся, устроился рядом на диване, и она тут же устроилась у меня на груди, как будто вернулась домой.