36||
Я не знаю, сколько времени мы просидели с Гришей в коридоре. Может, час. Может, два. Всё размазывалось. Пространство стало каким-то вязким: белые стены, редкие шаги медперсонала, мерцание ламп и запах больницы, который въедался в одежду и кожу. Гриша иногда что-то говорил — то, что должен говорить друг: чтобы не дать мне окончательно сломаться. Но я слышал его, как сквозь стекло.
Я был где-то там, внутри палаты. Возле неё. Я всё ещё держал её за руку в голове. Я помнил, как губы у неё дрожали от боли. Как глаза были полны ужаса — настоящего, животного страха. Как она всё ещё пыталась держаться, но организм уже не слушался.
Тогда к нам снова подошёл врач. Не тот, что говорил с нами утром, а постарше. Взгляд — прямой, усталый, но внимательный. Он остановился рядом, сделал паузу, прежде чем заговорить.
— Артём?
Я сразу поднялся, будто по команде. Сердце сжалось.
— Да.
Он жестом пригласил меня пройти чуть в сторону, к дверям технической комнаты. Мы зашли. Там было тише, чуть прохладнее. Врач закрыл за нами дверь и, не теряя времени, сказал:
— Состояние Арины остаётся тяжёлым. Показатели стабилизировались, но дальше не движутся. Мы пока не можем вывести её из медикаментозного сна. Её тело борется, но на пределе.
— Я понимаю, — выдохнул я. — А причина? Что её вызвало?
Он посмотрел на меня в упор. И как будто подбирал слова.
— Артём... Вы говорили, что она не жаловалась на боли ранее?
— Нет, не особо. Ну... живот болел пару раз, но она всегда говорила, что просто не ела. Или «переела»... — я вдруг понял, насколько это звучит глупо. И как часто я это слышал от неё. «Я просто не ела», «да мне не хочется»...
— Вот именно, — врач кивнул. — Мы изучили анамнез, сравнили результаты. Мы почти уверены: это не внезапный приступ. Это результат хронического переутомления организма. А если прямо — постоянных голодовок. Периодическое отсутствие нормального питания, срыв обмена, перегрузки — всё это приводит к тяжёлой дисфункции поджелудочной. И когда в определённый момент организм получает нагрузку — он просто не справляется. А дальше — острая фаза.
Я стоял. Молча. Челюсть свело, как от удара. Внутри — глухо. Пусто.
Голодовки.
Она... она никогда не говорила об этом всерьёз. Всегда смеялась. «Я просто забыла поесть», «да я на диете», «сейчас не до еды»... Я думал, это просто фразочки. Как у всех. Просто устала, просто худеет. Я никогда не копал глубже. Никогда не спрашивал по-настоящему.
А она...
— Это значит, она сама... — я не закончил фразу. Горло сжало.
— Она не виновата, — врач сразу понял, к чему я. — Никто не ожидает, что обычная диета может вылиться в клинический кризис. Особенно в подростковом возрасте. Но да, ситуация вызвана длительным истощением. Мы уже вводим поддерживающее питание внутривенно. Пока она спит — это лучший способ восстановить силы. Но времени потребуется немало. Главное — она должна захотеть жить. Захотеть восстановиться.
Я кивнул. Слишком резко. Будто пытался прогнать эту мысль прочь. Потом просто сел на ближайшую лавку, уткнулся в руки. Чёрт. Я не мог злиться на неё. Только на себя. Я рядом, каждый день, каждый вечер — и не видел, как она умирает. По чуть-чуть. Молча.
⸻
Когда я вернулся в коридор, Гриша всё понял по моему лицу.
— Хуже?
— Не лучше, — выдавил я. — Но они сказали, что причина — она не ела. Постоянно. Типа... долго. Организм просто не выдержал.
Гриша сжал кулак. Смотрел прямо перед собой, не моргая.
— Бл*дь... — только и сказал. — А ты знал?
— Нет... Я думал... — я замолчал. Не знал, что думал. Или не хотел знать?
Он встал. Положил руку мне на плечо.
— Поехали домой. Хватит. Тебе надо хоть немного поспать. Поешь. Побудешь в тишине. Тут ничего не изменится за пару часов.
Я замотал головой.
— Я не могу её оставить.
— Она не одна. С ней целая бригада врачей. А ты сейчас как зомби. Если ты вырубишься тут — ты будешь только мешать. Поехали. На пару часов. Вернёмся вечером. Я с тобой.
Я долго молчал. Потом всё-таки встал. Механически. Тело двигалось отдельно от мыслей. Мы шли по длинному коридору больницы, мимо этих одинаковых белых дверей, и у меня внутри всё выло. Каждое клеточка сопротивлялась: оставить её? одну? сейчас?
Но я знал — Гриша прав. Если я сломаюсь сейчас, я не буду полезен ей, когда она откроет глаза. А она обязательно откроет. Я должен быть рядом не только физически — но сильным, спокойным. Надёжным.
Вышли на улицу. Лето было будто не в теме — солнце било в лицо, воздух был тёплым, почти мягким. И на этом фоне всё внутри меня ломалось, сыпалось, болело.
— Она поправится, Тем, — сказал Гриша, когда мы сели в машину. — Она сильная. А ты рядом. Всё будет, слышишь?
Я смотрел в окно. Сквозь блики и шум дороги. Мимо людей, которые жили обычной жизнью, не зная, как в одной палате тихо, почти незаметно, дышит девочка, за жизнь которой я бы отдал всё.
— Она должна, — тихо сказал я. — Потому что я её не отпущу.