Украденная

Прошла ещё одна неделя. Сегодня меня должны были выписать. Было раннее утро: тусклый свет пробивался через жалюзи, на тумбочке остывал чай, а палата пахла антисептиком и чем-то сладковатым от свежей постели. Рядом со мной сидела Нурай — спокойно, почти бесшумно, как будто боялась спугнуть моё хрупкое равновесие. После того дня, когда я пришла в себя, Фарис сразу же ушёл и всю эту неделю не появлялся.

Нурай тихо, не торопясь, пересказала, о чём они говорили и что решали — каждую деталь, каждую оговоренную мелочь, будто раскладывала передо мной варианты на столе.

— Ты уже подумала? — спросила она мягко.

Я молчала. За эту неделю я слишком много думала; мысли ходили по кругу, как ночные тени по стенам. И даже истерики возникали реже — неужели я и без психолога стану нормальной? Хотя очень сомневаюсь…

— Я не знаю… — прошептала я, чувствуя, как голос предательски срывается.

Я не хотела ехать к Нурай с Айше, потому что буду чувствовать себя обузой и мешать их семье: они и так всё время крутятся возле меня, бережно поддерживают, когда я падаю внутрь себя. Само собой, в тот дом я тоже возвращаться не хочу — там всё будет напоминать прошлое, каждая дверная ручка, каждый шорох. Так же не хочу видеть Фариса и тем более оставаться с ним наедине. Каждый раз, когда я вижу его, я вспоминаю, на что он способен.

— Милая, не бойся. Если ты выберешь жить с нами, Фарис не будет против, просто будет редко приезжать, — сказала она и чуть накрыла мою руку своей ладонью.

Я и так прекрасно понимаю, что от него никуда уже не денусь и всё равно буду его видеть каждый день, где бы я ни была. Возможно, лучше и правда поехать с ним — так я буду знать, что не мешаю Нурай и Айше. А может, лучше вообще в больнице до конца жизни остаться? Здесь хотя бы всё понятно: белые стены, расписание, медсёстры, которые знают, когда мне хуже, чем я сама.

Вдруг дверь мягко щёлкнула, и на пороге появился Фарис. В руках у него была переноска — та самая, похожая на маленькую клетку. Он молча поставил её на диван, аккуратно открыл и бережно достал мою малышку Багиру, которая, кажется, стала крупнее и тяжелее; тёплая живая тяжесть дрогнула у него в руках. Он осторожно поставил её на край кровати, как будто специально не подходил ко мне и выдерживал невидимую границу.

Багира вытянула шею, принюхалась к чистому белью, к моим пальцам, к стерильному воздуху, потом медленно, осторожно, ступая мягкими лапами, пошла ко мне. Я взяла её на руки и прижала к себе, уткнулась лицом в её тёплую шерсть, в этот знакомый, домашний запах — как будто открыла окно и вдохнула воздух после долгой духоты. Нурай, чтобы ничего не мешало, убрала еду с тумбочки и села в кресло, сложив руки на коленях.

Я смеялась, пока Багира лизала моё лицо — то есть «целовала» меня по-кошачьи, усами щекотала щёку, и у меня сразу стало на душе легче, будто кто-то снял с груди тяжёлый камень. Пока я игралась с ней, Фарис, так и не сказав ни слова, вышел. Я почти не обратила на это внимания, хотя это явно на него не похоже. Может, совесть замучила, и он наконец-то отпустит меня?

— Я сейчас, — с улыбкой сказала Нурай и тоже вышла, оставив нас вдвоём.

— Моя маленькая… хотя уже выросла, — улыбнулась я, глядя на умные, внимательные глаза Багиры.

Багира, как послушная девочка, села, аккуратно подогнув лапы, и смотрела на меня, будто понимала каждое слово. Я почесала её за ушком — круговыми, медленными движениями, чтобы она довольно прищурилась и заурчала, — и впервые за долгие дни мне показалось, что внутри становится тихо. Тихо и чуть-чуть светлее.

От лица Нурай.

Я знала, что с ним происходит… Всю эту неделю он ни разу не зашёл к ней, даже когда она спала. Он избегал её. Ему было стыдно. Фарис не находил себе места, метался в собственных мыслях, потому что просто не знал, как вести себя рядом с ней сейчас. Он боялся снова что-то натворить, снова причинить боль.

Два дня назад Самир рассказал мне, что Фарис признался ему о разговоре с отцом. И я поняла: он по-настоящему боится, что отец заберёт её. Всё это время он не находил себе покоя. А тигрёнка, Багиру, он принёс потому, что знал — это принесёт ей радость. И был прав: её улыбка, её смех, её слёзы счастья — всё это он предвидел.

Я вышла из палаты и пошла искать его. Я знала, где он — как всегда, он сидел в больничном кафе.

Зайдя туда, я сразу увидела его. Фарис сидел за столиком, небрежно облокотившись о спинку стула, и пил кофе. Перед ним стоял пустой стакан с водой. Он смотрел куда-то в одну точку, будто не видел вокруг ничего.

Я подошла и села напротив него. Между нами повисла тишина. Я не решалась что-то сказать: слова застревали в горле. Я смотрела на него и не узнавала человека, который ещё недавно держал всех в страхе, которому было плевать на окружающих, и который был готов на всё ради Лилии, лишь бы она полюбила его, лишь бы не отвернулась. Он всегда был сильным, упрямым, не сдавался. А сейчас… передо мной сидел мужчина, сломленный собственной виной.

— Фарис… — едва слышно прошептала я.

Он поднял взгляд. Его глаза были полны усталости и боли, в них не осталось ни капли привычной холодной решимости.

— Что будет, если я отпущу её? — так же шёпотом спросил он.

Я растерялась, не ожидая услышать такое.

— А что будет? — ответила я тихо. — Она обрадуется… но себе ты сделаешь больно.

— Может, мне и правда отпустить её? — повторил он, и в его голосе слышалась растерянность, почти детская.

— Куда? — спросила я мягко. — У неё же никого нет, Фарис. Что она будет делать одна?

Он отвёл взгляд, опустил голову, пальцы сжали чашку так, что побелели костяшки.

— Всё же ей одной будет намного лучше, чем со мной… — прошептал он.

— Ты готов теперь сдаться? — тоже шёпотом спросила я, стараясь поймать его взгляд.

— А что мне ещё делать, Нурай? Думаешь, она будет со мной? — он резко поднял глаза, и в них вспыхнуло отчаяние. — Да она ненавидит меня! Зачем мне мучить её всю жизнь и держать насильно?!

В его голосе прорвалась боль, слишком сильная, чтобы он мог её сдерживать. На миг в его глазах блеснули слёзы, но он тут же быстро вытер их ладонью, словно боялся, что я увижу его слабость.

— Я же тоже Самира ненавидела… — прошептала я, стараясь поймать его взгляд. — Помнишь, сколько глупостей он делал со мной? Помнишь всё, через что мы прошли? Ты же лучше всех это знаешь. И видишь… десять лет вместе, трое прекрасных детей, и теперь я уже не представляю свою жизнь без него. Даже несмотря на то, что он нашёл и полюбил Айше. Но всё равно он привёл её в дом и женился на ней только тогда, когда я сама дала согласие. Он сделал это только после того, как я смогла найти с ней общий язык. Даже тогда ему было важно моё мнение. И если бы я сказала «нет», он бы не женился.

Фарис коротко усмехнулся.
— До сих пор не понимаю, как ты согласилась, — пробормотал он.

Я улыбнулась, вспоминая прошлое.
— Сама не понимаю, но и не жалею. Он сдержал обещание: любит нас одинаково, как и детей. Да и мне не скучно одной — всегда есть с кем побеседовать, даже про Самира посплетничать. Мы с Айше как сестры, всегда заодно, даже если звучит это глупо… — я тихо рассмеялась. — Представляешь, мы его с ней даже не ревнуем друг к другу. Никогда не верила в такое, хотя меня с детства учили, что это должно быть нормальным. Но вот если он захочет третью жену — мы его кастрируем!

Мы оба рассмеялись. Его смех прозвучал немного устало, но искренне.

— Думаю, ему вас хватает, — сказал он спокойнее. — Как бы там ни было, он вас любит одинаково. Я сам в такую любовь и такой брак не верю, но вы своим примером это доказываете. Он же с восхищением всегда говорит — и про тебя, и про Айше. И глаза у него сияют от счастья, что вы нашли общий язык. У вас нет ни ревности, ни ссор…

Я улыбнулась и положила руку ему на плечо, слегка сжала, словно передавая тепло.
— Вот и у вас с Лилией после всего этого ужаса должно быть всё хорошо, — прошептала я.

Он опустил взгляд, задумался.
— Она уже решила, куда поедет? — наконец спросил он и поднял глаза.

Я видела, как он боится услышать ответ, будто каждое слово может стать приговором.

— Не знает, — мягко ответила я. — Ей стало лучше. Может, поговорите? У неё и истерик меньше стало. Посмотри: ещё несколько сеансов с психологом — и она будет как новенькая. Снова начнёт вредничать, дерзить…

Уголки его губ дрогнули, и на лице появилась слабая, почти мальчишеская улыбка. Он явно представил её дерзкой и живой.

Затем он медленно поднялся.
— Спасибо, — коротко сказал он, проходя мимо меня и направляясь к палате.

Я выдохнула с облегчением. Кажется, я сделала всё, что могла. Теперь дело за ними.

От лица Лилии.

— Багира! — воскликнула я, когда мой тигрёнок вдруг спрыгнул с кровати и, как вихрь, понёсся по палате, оставляя за собой шум лапок и лёгкий запах шерсти. Я осторожно поднялась, опираясь на край тумбочки, встала на ноги и, прихрамывая, начала пытаться поймать её.

— Ну стой же ты! — сердито рявкнула я.

Багира тут же остановилась, села на пол и уставилась на меня умными глазами, слегка наклонив голову на бок, словно издеваясь.

— Я с тобой в догонялки играть не могу, понимаешь? — выдохнула я раздражённо, чувствуя, как ноют ноги.

Несколько шагов — и я уже задыхалась от боли. Всё внутри будто напоминало: «Ты ещё слишком слаба».

Вдруг за моей спиной скрипнула дверь. Я обернулась — и увидела Фариса. Он стоял в проёме, замерший, и с непониманием смотрел на меня, явно не ожидая застать меня на ногах. Мы встретились глазами, и я тут же отвела взгляд обратно на Багиру.

Тигрёнок, заметив его, радостно подбежал к нему, завертелся возле ног, тоненько замурлыкал. Фарис нагнулся, осторожно поднял её и прижал к себе. Его руки двигались мягко и уверенно, будто он делал это всегда.

Я медленно попятилась назад, собираясь снова лечь, но внезапно резкая боль прострелила ноги. Я вскрикнула и с грохотом рухнула на пол.

— Лилия! — испуганно окликнул меня Фарис.

Он быстро поставил Багиру на пол и подбежал. Я зажмурила глаза, не желая смотреть на него, чувствуя лишь его близость и то, как от его голоса внутри стало неспокойно.

Он осторожно поднял меня на руки, будто я была фарфоровой куклой, и перенёс обратно на кровать. Укрыв одеялом, задержался на мгновение, словно проверяя, не стало ли хуже.

Я отвернулась к стене и устало зевнула, словно внезапно накатила сонливость.

— Ты решила, куда поедешь сегодня? — тихо спросил он.

Я сжала зубы. Да что ж они все заладили! Откуда я знаю? Единственное, чего я хочу — это вернуться в прошлое, всё изменить и никогда здесь не оказаться…

— В тот дом я ни за что не вернусь, — прошептала я. — А у Нурай и Айше я буду чувствовать себя обузой. Они и так слишком много времени на меня тратят. Мне… мне стыдно за это.

Я замолчала. Думаю, он и сам додумается, — не хочу прямо говорить ему, что поеду с ним.

— Хорошо. К вечеру я найду нам дом, — спокойно сказал он.

Я ничего не ответила.

Вдруг я почувствовала тёплую крепкую ладонь на своей. Он осторожно взял мою руку, будто боялся, что я её отдёрну. Я слышала его тяжёлое дыхание — словно он сам не знал, что делать дальше или какие слова сказать.

— Когда ты полностью поправишься… и физически, и морально… тогда я отпущу тебя, — прошептал он.

Я удивилась, но виду не подала. Не верю я его словам. Пускай не притворяется добрым.

— Лилия, — почти умоляюще позвал он.

Я продолжала смотреть в сторону, упрямо не желая поворачивать голову к нему. Но я всё равно чувствовала его взгляд — тяжёлый, прожигающий насквозь.

Вдруг он отпустил мою руку.

— Я прекрасно понимаю, что ты ненавидишь меня, что я отвратителен тебе. Но я готов на всё, лишь бы ты была здорова. Я обещаю: как только всё уладится, и ты будешь чувствовать себя лучше — я отпущу тебя, — говорил он дрожащим голосом, будто выдавливал из себя эти слова.

— Не верю… — прошептала я.

— Милая… — сказал он уже мягче, почти нежно, и осторожно положил ладонь мне на щёку. — Я всё сделаю, чтобы это стало возможным. Я нашёл хорошего психолога, и уже завтра — или когда ты захочешь — он придёт. Ты начнёшь с ним говорить, и тебе станет легче.

По моим щекам покатились слёзы. Я замотала головой в разные стороны, задыхаясь от боли.
— Нет! Я никогда не забуду!

Я разревелась ещё сильнее, прижимая ладони к лицу.

— Забудешь! — его голос вдруг стал твёрдым, резким, но уверенным. — Всё забудешь, как страшный сон. Ты ещё будешь самой счастливой на свете, я обещаю это! — он гладил мою щёку, и я чувствовала от него исходящее тепло. Или мне просто казалось?..

— Сейчас отдохни, — сказал он уже спокойнее. — Я поеду и найду нам самый лучший дом. Вечером мы уедем.

Он провёл пальцами по моим волосам, всматриваясь в моё лицо, словно видел его впервые.

— Не трогай меня… прошу, — прошептала я, задыхаясь от слёз.

Словно от удара током он резко убрал руку, коротко кивнул и встал. Я отвернулась, не желая больше смотреть на него.

Мне хотелось поверить в его слова, что всё будет хорошо, что когда-то я смогу забыть. Но я не могла. Это чувство… отвращение к самой себе… не отпускало.

Дверь тихо скрипнула, и в палату вошла Нурай. Фарис тут же вышел, не сказав ни слова.

— Всё хорошо? — спросила она и присела в кресло рядом.

— Да. Я хочу поспать, — сухо ответила я.

Она кивнула с лёгкой улыбкой, не задавая больше вопросов.

Я медленно закрыла глаза, стараясь не думать ни о чём. И, к моему удивлению, у меня получилось — сон накрыл меня мягкой волной.

***

За окном — ночь. Город светится редкими окнами, неон мерцает, и в палату тянется холодный синеватый свет. Я сижу на кровати, болтаю ногами — осторожно, чтобы не задеть чувствительные участки кожи — и разглядываю шрамы, оставшиеся на них. Как же противно… Ещё я замечаю, как сильно похудела: колени острые, ключицы выступают, кожа тонкая, как бумага.

В палате сидит Самир — Нурай вышла в туалет. Он смотрит в окно, будто заворожённый, пальцами постукивает по подлокотнику.

— Красиво, правда? — вдруг спрашивает он, не оборачиваясь.

Я просто киваю.

— Ну чего ты? — он медленно поднимается и подходит ближе, садится напротив меня в кресло, пристально вглядываясь в моё лицо.

— Я хотел извиниться за своё поведение, помнишь ведь? — говорит он спокойно.

Наверное, про тот случай, когда он приставал ко мне. Я отвожу взгляд.

— Забыли, — отвечаю сухо, даже не смотря на него.

— Лилия… — уже мягче зовёт он. — Всё будет хорошо, не накручивай себя. Все эти люди понесли суровое наказание. Фарис их живыми не оставил.

Я не реагирую. Внутри пусто и гулко, как в длинном коридоре. Самир тяжело вздыхает, понимая, что контакт со мной не идёт.

Вдруг в палату входит врач, а следом — Нурай. Врач улыбается так, будто приносит хорошие новости.

— Рад вас видеть в сидячем положении и с улыбкой на вашем милом личике, — говорит он с лёгкой шутливостью.

Я действительно выдавливаю улыбку.

— Мне правда не нужно больше оставаться в больнице? — спрашиваю, глядя на него снизу вверх.

— Вы полностью пришли в норму, держать вас здесь нет смысла, — отвечает он добродушно. — Дальше дело психики. Я выписал препараты, которые нужно принимать утром и вечером: это обычные витамины и таблетки, снимающие боль. Швы и раны могут неприятно ныть первый год, а дальше вы их и чувствовать не будете, — он протягивает мне лист с назначениями, на котором длинный список.

Дверь снова открывается — в палату заходит Фарис. Он внимательно смотрит на врача, взгляд напряжённый.

— Что-то не так? — с тревогой спрашивает он.

— Всё хорошо, можете забирать, — врач улыбается шире. — Только больше отдыхать и ничего по дому не делать. Всё пускай делает муж! — он смеётся, кивает всем нам.

Мы тоже наигранно улыбаемся.

— Удачи вам, — говорит он напоследок и выходит.

— Всё готово, — спокойно произносит Фарис, глядя на меня.

Я аккуратно встаю на ноги — будто на иголки. Пол прохладный, тело откликается короткими уколами боли.

— Давай я понесу тебя? — предлагает он, делая шаг ко мне.

Я выставляю руки вперёд.

— Не надо. Я дойду, — говорю сухо и начинаю идти, осторожно перекатываясь с пятки на носок.

Выйдя из палаты, я чувствую, как боль потихоньку утихает, шаг становится увереннее. Коридор пахнет антисептиком и ночной тишиной дежурной смены; далеко звякает тележка медсестры. Я почти спокойно добираюсь до выхода.

Как только я вдыхаю свежий воздух, будто вся тяжесть с плеч сходит. Воздух прохладный, чистый, со вкусом ночи. Я поднимаю голову — звёзды редкие, между ними чёрный бархат, а ещё вдалеке вырастают небоскрёбы, огрызки света на их стёклах мерцают, как маяки.

— Не нужно ехать с ними! — позади меня возмущается Самир, голос резко режет тишину.

— Лилия, — Нурай игнорирует его, подходит ближе и берёт меня за плечи. В её ладони тепло и спокойствие. — Я могу поехать с вами, чтобы тебе было спокойнее, — предлагает она мягко.

— Не стоит, — отвечаю ровно.

— Нурай, поехали уже, — снова недовольно бросает Самир.

Фарис уже открыл дверцу машины и ждёт, не торопит. Мы с Нурай обнимаемся — коротко, крепко; от неё пахнет чистым хлопком и чем-то ванильным. Она идёт к мужу, они садятся в свою машину, машут нам и уезжают, фары скользят по асфальту и растворяются в ночи.

Я медленно подхожу к другой машине и так же аккуратно забираюсь в салон, стараясь не задеть коленом край дверцы. Обивка тёплая, мотор гудит ровно. Фарис закрывает за мной дверь, обходит машину и садится за руль. Щёлк — ремень, лёгкое нажатие на педаль, и мы плавно трогаемся.

Я смотрю в окно: фонари тянутся цепочкой, лобовое стекло ловит редкие блики. Я зеваю, глубоко вздыхаю — на душе, наоборот, тревога становится шире, тяжелее, как туча. Я пытаюсь вытолкнуть эти мысли из головы, считывать только движение света и тени.

У моих ног в переноске сидит Багира — тихая, внимательная. Я поднимаю переноску на колени, открываю дверь и осторожно вытащила её. Сажаю на колени — она тёплая, живая, тяжесть приятная. Провожу ладонью по её шерсти, и она с интересом уставляется в окно, уши подрагивают, хвост лениво мотается.

Я понимаю: сейчас начинается новый этап моей жизни. Но будет ли он хорошим? Настанет ли хоть какое-то счастье — или станет ещё хуже? Я не знаю. И именно это неизвестное пугает больше всего…